Милена, словно не заметив холодности тона, напряженности в нем, чуть побледнев, шагнула навстречу. Хорошо доехали, правда, надеялись, что он сам за ними приедет… Волосы строго собраны в пучок, в уголках рта дрогнула улыбка — едва уловимые ямочки. Он знал, очень хорошо знал, что это не выражение радости, что это вообще не улыбка, а осуждение, и, притворившись, что ничего не заметил, подошел к окну кабины, откуда высунулась темная растрепанная головка с хитро прищуренными глазенками.
— Пап, смотри-ка, как я могу! Дядя меня научил. — И Андрей, оттолкнувшись от высокой ступеньки кабины, как обезьянка, взлетел вверх и повис у него на шее.
Шофер подогнал машину ближе к их входу и взялся помогать, а Андрейка снова залез в кабину, и, пока разгружали, слышалось его «р-р-р-р».
Наконец все перенесли, сложив в кучу посреди комнаты, шофер уехал, а Илия все что-то перекладывал.
— Спасибо, дальше мы сами, — сказал он ему уже дважды, однако хозяин не уходил, и Тодор уже раздраженно спросил: — В чем дело?
— В чулане.
— Не понял.
— Вещичек-то много. Если хочешь, занимай чулан… но за отдельную плату.
— Не требуется.
— Твое дело.
Он смотрел на низкий, испещренный мелкими морщинками лоб, на глубоко посаженные глазки молодого хозяина и думал, к какой категории можно было бы его отнести: сто́ящий — не сто́ящий, честный — подлец; сам берется за любое дело — стоит в сторонке и ждет, что все само собой уладится. Так оценивал он людей. Все прочие, остающиеся вне этой классификации, — плазма общества, столь же бесполезная, сколь и необходимая, питательная среда, из которой выбиваются характеры, присущие отдельным категориям.
Илию он пока не мог причислить ни к одной из категорий, он проявлялся только в вопросе его личной собственности — здесь он «сам берется за любое дело».
— Как хочешь, — повторил Илия. — Мне выгоднее сдать тебе и чулан, все равно я не смогу им пользоваться. — И, насупясь, вышел.
В дверях второй комнаты появилась Милена. Расчесала иссиня-черные волосы, слегка стянув их шелковой косынкой и оставив открытым невысокий лоб «с едва заметной закругленностью, свидетельствующей о легком и приятном характере и врожденной деликатности», как вычитал он в каком-то романе. Ее пестрые глаза с множеством желтых крапинок смотрели насмешливо, усмешка таилась и в уголках губ.
— Он из какой категории, твой хозяин?
Ее красота и эта ее проницательность, в которой проявлялось ее превосходство над ним, над его недоразвитостью, прямолинейностью, вывели его из равновесия, раздосадовали, ему и в голову не пришло, что раздраженность его на сей раз могла вспыхнуть из-за его собственной нечистой совести, вины перед ней.
Ничего не ответив, он отправился искать Андрейку. Милена догнала его, и они вместе пошли к берегу.
— Смотрите, смотрите! Из реки идет дождь! — радостно закричал мальчик, увидев их, и показал на «дождь».
Прямо у их ног падала отвесно вниз скала, а глубоко у ее основания грохотала Струма. В теснине кипел водоворот, и мелкие, легкие брызги мощным фонтаном взлетали вверх. На мокрой стене скалы солнце блестело, как в зеркале.
— Боже! Какое чудо!
Среди молодой весенней зелени глаза Милены стали изумрудно-зелеными.
— Нет сил оторваться. Смотреть бы и смотреть… Какая неуловимая гамма от нежно-голубого до нежно-зеленого… А внизу — черно!
Ее эмоциональные всплески, известные еще со времен начала их знакомства, когда приходилось часами бродить по лесам в округе Хаскова, никогда его особенно не волновали, но пробуждали в душе какие-то дремавшие в нем и ему самому неясные чувства, которые он всегда таил, даже от самого себя. И сейчас он тоже не хотел их обнаружить и поэтому хмуро заявил, что его ждут срочные, неотложные дела и он должен ненадолго отлучиться в правление.
— Мы с Чочко побудем здесь еще немножко, а потом пойдем убираться. Да, Чочо?
— Да, но сначала…
— Что сначала?
— Не скажу.
— Так мы ждем тебя к ужину?
Он кивнул.
Возвращаясь поздним вечером, он уже издали увидел сияющие светом окна — первая перемена в его тихой и обычно темной в эти часы квартире. Задержался… как всегда. А ведь дал себе слово хотя бы в первый вечер прийти пораньше.
