Лето здесь всегда холодное. Красота, конечно, хорошая вещь, но природа скудная. По большому счёту глазу зацепиться особо не за что. Дорога, мрачноватого вида лесочки, непрезентабельные поля, на которых горбатились местные крестьяне, поселения разной степени достатка, но одинаково серенькие, невзрачные. По большому счёту Ингрия, или Ингерманландия, как её называли, сама по себе была бедным краем. Шведы в своё время прихватили её только для того, чтобы контролировать торговые пути, оттеснив ослабевшую в Смуте соседнюю державу от балтийского побережья. Девяносто лет спустя Ингрия возвращалась в состав России — уже не той, смутной и бунташной. Это было самое начало петровской России: ещё не империи, но уже не заштатного царства на окраине Европы. Эта новая страна, словно корабль, уже снаряженный в плавание, но ещё не распустивший паруса, нуждалась именно в выходе к побережью.
Нарва и Рига — готовые порты. Городишко Ниеншанц рядом с одноимённой крепостью[38] пока мог работать только в качестве перевалочной базы для небольших грузов, а Нотебург защищал вход в Неву со стороны Ладожского озера, чей северный берег пока оставался под контролем шведов. Потому маршрут государя был составлен так, чтобы эти две крепости посетить уже на обратном пути, без Карла и сопровождавших его шведских соглядатаев с дипломатическим статусом. А вот Нарву и Ригу собирались проехать с помпой, фанфарами и торжественными мероприятиями, приличествующими визиту сразу двух монархов.
…Конец июня 1701 года с погодой подкачал. После того, как кортеж выступил из Новгорода, зарядили моросящие холодные дожди. Даша — или, как теперь величали
Они часто так работали — сидя рядышком, но не мешая друг другу.
— Утомилась, Дарьюшка? — заметив, что жена отложила свою работу, он тоже отставил в сторону бумаги.
— Нужно подумать, как начать следующую часть, — немного отстранённо ответила Дарья. — Но да, немного устала… Малыш снова толкается.
Она не уставала поражаться, как Пётр — человек беспощадный к себе и другим, порой до крайней жестокости — к ней относился с какой-то особенной нежностью. Вот уж чего стоило ждать от него в последнюю очередь, особенно после того, как «воспитает» кого-нибудь по спине своей дубинкой. Но к ней одной он относился как к драгоценной вазе. Даже касался осторожно, словно боялся разбить — силища немереная, а Дарья всем окружающим действительно казалась хрупкой, уязвимой. О том, чтобы «вразумлять» её по-домостроевски, и речи даже не шло… Вот и сейчас его ладонь едва-едва касалась её начавшего округляться живота под тканью свободно скроенного платья. А сколько было позитива вчера, на захудалом постоялом дворе, когда она впервые почувствовала движения малыша и сказала об этом! Как они вместе ждали следующего «пинка», а дождавшись, радовались — тоже вместе.
— Зачем ты поехала? Осталась бы в Москве, — сказал он, поцеловав её в висок.
— Я бы там сошла с ума без тебя, Петруша…
И это было правдой. С некоторых пор представить свою жизнь без него Дарья уже не могла.
— Я тебе мешаю работать, любимый?
— Подожду до постоялого двора, — он сунул бумаги в дорожный ящичек. — Не к спеху. Иди-ка сюда. Поспи немного.
Привлёк к себе, обнял… От него шло не только физическое, но и душевное тепло. Особого рода, прямо скажем, словно Дарья собралась погреться возле бушующего вулкана. Но это тепло её действительно успокаивало, даже убаюкивало. Сейчас, засыпая, она успела подумать о близком будущем — приезде в Нарву, памятную по прошлогодней партизанщине — и о недавнем прошлом…
А с зимы много чего случилось. Если бы Дарья не уснула, то могла бы припомнить довольно много событий, коснувшихся и её самой, и её семьи.
