На что было похоже сие помещение? На две смежные монашеские кельи, одна пошире, другая поуже. В той, что шире, вдоль стен расставили широкие лавки, накрытые соломенными тюфяками. На них, укрытые тёплыми покрывалами, и лежали нынче выздоравливавшие. Один солдат со сложным переломом ноги, двое с огнестрельными ранами, да он сам, коего шведы искололи багинетами. Было ещё двое с пулевыми ранениями, да они на днях вернулись к своим полкам. По рекомендации Дарьи Васильевны, к воинской службе им следовало приступить не ранее, чем через месяц, а пока они могут делать что-либо немудрёное в помощь тем же интендантам.
Шведский багинет серьёзно распорол ему бедро, эта рана доставляла больше всего неудобств: нога пока ещё не слушалась, так и норовила подвернуться. Ученик лекаря смастерил ему костыль. Теперь Дитрих мог, никого не беспокоя ради помощи, посетить дальний отгороженный угол, где разместили особое ведро с нарочитой двойной деревянной крышкой: поднимаешь верхнюю, а под ней круглое сидение с дырой. Соорудили сие ведро люди из грядущего. Дважды в день мальчишка-швед его выносил, промывал и возвращал обратно… Можно было просто погулять по комнате, чувствуя, как мало-помалу возвращаются силы. А вчера он даже предложил Дарье Васильевне свою помощь в заполнении дневников на каждого болящего, кои она вела с первого дня.
Печь была вделана в стену между двумя комнатами, дровами её загружала сама девица-лекарь. Тепло было всем. Выздоравливающие отсыпались, раны медленно, но затягивались. Иногда они говорили меж собой о чём-то, но чаще в «палате», как звала комнату Дарья Васильевна, слышался храп. Вот и сейчас трое из четверых выводили носами рулады, а Дитрих не спал. Было над чем поразмыслить.
Его лавка стояла напротив входа в «келью», завешенного каким-то грубым рядном вместо двери, потому он мог слышать, а иной раз и видеть, что происходит в «приёмном покое». Сейчас оттуда доносились тихий скрип пера и шелест бумаги: удивительная девица со званием бакалавра медицины продолжала вести дневники болящих. Снаружи слышались удары топора по дереву и стук поленьев: мальчишка-помощник либо сам колол дрова, либо упросил кого-то из солдат поработать ради лазарета.
Из-за окон, прикрытых деревянными ставнями, прилетали приглушенные звуки внешнего мира — голоса людей, редкий топот лошадей, колокольный звон. Это помогало думать о скором возвращении к нормальной жизни и службе, о перспективах оной, о том, что он может узнать от своих новых друзей… Наконец, можно было подумать и о Дарье Васильевне. Её знания и умения внушали уважение. Но в то же время была эта хрупкая с виду девица добра и трогательно беззащитна, нисколько не походя на младших брата и сестру. Хотелось стать её щитом от жестокого мира. Но примет ли она его предложение?
Что внушало Дитриху робкую надежду, так это то, что Дарья Васильевна к нему единственному обращалась на «вы» и не называла «братцем», как прочих болящих. Сколь зыбка была та надежда!
Размышления прервал шум за входной дверью: кто-то пришёл. Прислушавшись к голосам, понял, что явились с инспекцией. Подступило нехорошее предчувствие.
