О, омрачение! О безмерное славоослепление! Ужели еще этою виною не обличается и не обнажается его злоба и умерщвление царей, и жажда царской власти? Что может быть яснее подобного обнаружения того, что и было сокровенной внутренней тайной цареубийцы и, вследствие этого, стало явным? Бог на суде еще лучше это откроет и обнажит. И если кто, напротив, в пользу его скажет, что он не ради себя устроил этот крестный ход, а ради матери господа, тому мы (возразим): если вы так предполагаете, то почему он прежде, до своего избрания, этот день недели обычно пропускал и не праздновал? Пусть тот, кто говорит против, положит на уста руку; а еще более заставит таких замолчать сама истина.
До тех пор, пока он был жив, такие крестохождения совершались, — ясно, что не ради бога; (в таком случае) они никогда бы не прекратились, и смерть не пресекла бы этого. После же его смерти не только при плохой погоде, ради дождей или ветра и иного, священники (соборяне) и народ считали неудобным ходить, но когда и погожее было время — воздух был чист, погода теплая и ясная, день светлый, сияние солнечных лучей обильно, — одинаково и тогда повеление (царя) бывало презираемо и совсем откладывалось и не приводилось в исполнение, и было отменено как ненужное и о нем судили всячески как о неприемлемом.
И подобно тому, как тогда в ненастное время не осмеливались не ходить со святынями из боязни, — так теперь, после его смерти, и в удобные дни не захотели ходить, так же как и в первые, не соглашались на такое дело; и насколько его при его жизни за это постановление славили, настолько и даже более после его смерти (он вызывал) этим ненависть и отвращение. Так же поступили и с другим, ранее описанным всеобщим хождением, — на место обозного стояния, (совершавшимся) по его же повелению, которое прежде из страха, не отлагая, исполняли; теперь, с прекращением страха, все эти дела перестали исполняться, ибо человеческим приказаниям преграду полагает смерть законодателя. Итак, не обнаружилось ли благодаря этому при его жизни льстивое прислуживание ему первосвятителя[148] и прочих? Точно также (это обнаружилось) и у других, которые при его жизни, лживо угождая ему, как и другим подобно властвующим, во имя их ангелов строили многие богатые, как бы вечные, храмы и украшали их написанными иконами и другую честь им оказывали; а те, кого они прославляли, благодаря этому без меры услаждались честью, сами зная и видя, как это опасно. А после того, как славолюбивые уходили отсюда, храмы эти оставались в запустении и небрежении, а иконы из-за умаления веры презирались и подвергались поруганию и насмешкам, и кем прежде были почитаемы, теми же были и забыты. И бог так же оставит оставляющих, потому что они обесславили не людей, но из-за людей — угодников божиих, которым по своей воле обещались воздавать честь во время всей своей жизни, и обещания своего не выполнили; лучше уже не обещаться, чем, обещавшись, солгать и не исполнить. Как же он, преждепомянутый, который не мог насытиться земною славою, из этого не научился? Ибо ведь и во время жизни блаженного (царя) Федора были (такие же) временные льстецы, ради прославления имен владык строившие храмы и (созидавшие) иконные изображения, и они разве не при жизни их только существовали, а по смерти (разве не уничтожались)? Но богом избранный не услаждался, как этот, этими суетными славословиями, ибо он желал и ожидал истинной славы от одного бога, призванный, подобно апостолу Павлу, от бога, а не от человека. Этот же, о котором здесь речь, не обратил тогда внимания на тех, которые перестали возвеличивать иконами Федора после его смерти, (не подумал), не станут ли после и по отношению к нему то же делать, что действительно и случилось, — но тогда его ослепила любовь к славе и, пока он был жив, до тех пор и славили его льстецы.
