— Я действовал согласно резолюции полковника Карпова. — Колючие глазки уставились Сурову в переносицу. — Теперь, правда, спешить уже некуда. И незачем: послезавтра начальник отряда приедет. — Сказал и потянулся за рапортом.
— Отставить!
Майор поспешно отдернул руку — будто по ней ударили тяжелым предметом, побледнел, выструнился, насколько это было возможно в его немолодом уже возрасте.
— Я хотел как лучше. Вы меня неправильно поняли… Могут быть неприятности. У вас. Я не себя спасал.
Дав сорваться с языка резкому окрику, Суров постарался сохранить правильный тон. Естественно, он возмутился, услышав скрытую угрозу в свой адрес, — дескать, скоро нагрянет Павел Андреевич, и тогда тебе, Суров, несдобровать; и, возмутясь, но сдерживая себя, счел нужным недвусмысленно предупредить:
— Мне тоже не хочется быть ложно истолкованным. Поэтому прошу запомнить: с неприятностями справлюсь сам. Так что спасать меня не нужно, Евгений Трефильевич, в ваши обязанности это не входит. Надеюсь, вы меня поняли?
— Так точно, понял. Но не понимаю, зачем меня предупреждать.
— Говорю на тот случай, если вам придет в голову снова меня спасать. Вопросы?
— Служебных не имею.
— Тогда свободны.
Сурову не было жаль разом постаревшего кадровика, когда тот, сутулясь, направился к двери робким шагом, шаркая башмаками и прижав локтем папку к боку. С испорченным настроением Суров прошел к окну, открыл форточку, закурил. С улицы дохнуло морозом, но холода он не почувствовал, как не обратил внимания на то, что до сих пор шинель и шапка на нем. Все то хорошее, что возникло в нем ночью при тесном контакте с подчиненными и было расценено как признак наступившей оттепели в отношениях с ними, сменилось досадой.
«Да что же это такое? Пугало, что ли, Карпов! Скоро вернется. Так что? Объяснимся. Меня не лишали права иметь собственное мнение. В противном случае превращусь в двойника Евгения Трефильевича. Я обязан подсказывать командиру, если он заблуждается. Нельзя быть слепым исполнителем его воли».
Между тем во двор гарнизона, предводительствуемая Тимофеевым, втянулась колонна лыжников. Все вокруг ожило, наполнилось веселым говором, перестуком лыж о намерзшую наледь. Кто-то, не устояв, растянулся и, охнув, под всеобщий смех поднялся, и опять у него, как у ваньки-встаньки, разъехались непослушные ноги.
Разгоряченные прогулкой офицеры и прапорщики словно обрадовались возможности побалагурить, окружили упавшего, толкались на студеном ветру в одних тужурках, и холод им был нипочем.
Непривычное зрелище отвлекало от мрачных, нерадостных мыслей. Суров улыбнулся, узнав в весельчаке, наклонившемся над упавшим, молчуна Духарева. Вот тебе и молчун! И опять вспомнил Евстигнеева, подумав, что будет отстаивать Духарева перед кем угодно. Отойдя от окна, разделся, сел к письменному столу готовиться к выступлению. Собственно говоря, особенно готовиться было незачем, он твердо знал, чего ждет от выезда и что скажет офицерам, когда они соберутся. Но для порядка набросал несколько пунктов. Торопясь, писал сокращенно, условными обозначениями, как привык еще в академии, почти слово в слово успевая записывать лекции. Как чувствовал: пройдет три-четыре минуты — и сюда поднимется Тимофеев, и до конца дня, а возможно, до позднего вечера не удастся побыть одному.
Долго ждать не пришлось. Стремительный, с исхлестанным ветром красным лицом, Тимофеев, войдя, смешно потянул носом.
— Накурил! Хоть топор вешай. Волнуемся? Или как? Решаем важные для себя проблемы? Ты же куришь раз в год по обещанию.
Оттого, что с легкостью угаданы его мысли, Сурова покоробило. Однако вида не показал.
— На тебя глядя и я к куреву пристрастился.
— Прогрессируешь. Что и говорить! А я за всю ночь — ни одной. Много ты потерял, уехав. Народ стр-р-рашно доволен.
Поговорили о том о сем. Как бы между прочим Тимофеев заметил, что неплохо было бы совещание назначить на шестнадцать ноль-ноль, а сейчас отпустить всех на отдых, к семьям, и, если нет возражений, он от имени командира отдаст такую команду, а заодно и сам отправится домой, ибо фактор прочного тыла переоценить невозможно.
— Великое дело — семья! — глубокомысленно проговорил Тимофеев. И добавил, что побыть дома следует и ему самому, и временно исполняющему, чтобы завтра в наилучшем виде предстать пред ясные очи Павла Андреевича.
Все это он сказал как бы шутя. Суров, помнивший о предстоящей завтра поездке в аэропорт, решил, что и начальник политотдела недоумевает, почему Карпов возвращается домой, не пробыв в санатории и половины срока путевки.
Приняв решение немедленно возвратиться домой, Павел Андреевич настоял на досрочной выписке из больницы. Никакие увещевания Анфисы Сергеевны на него не действовали.
— Не понимаю, почему ты спешишь, — не могла успокоиться Анфиса Сергеевна, укладывая мужа в постель. — Посмотри, какой ты бледный!
— Ничего. Все будет хорошо, — стал успокаивать жену Павел Андреевич. — Билеты куплены, в аэропорту нас будут встречать.
