Хань стоял на одной ноге, упирая ступню другой в колено первой. Пальцы одной руки, сложенные в жест концентрации, почти касались носа и закрытых глаз. Он удерживал свою ци, словно коконом окутывая ею всё тело. Он делал практически невозможное — отгораживался от всего мира и одновременно сливался с ним, становясь его неотъемлемой частью. Но, конечно, похвалы он так и не дождался.
— Маскировка никуда не годится, ученик, я ощутил бы волнения в твоей ци, даже находясь на другом конце Империи! Поэтому ужинать будешь, стоя в стойке дабу!
Хань на всякий случай сделал расстроенное лицо, но при этом испытал даже облегчение. Всего лишь дабу? Да он и так в ней иногда стоял целыми днями! Главное, что сегодня будет ужин!
Злодей окинул его подозрительным взглядом, словно видел насквозь, а затем повернулся к Мэй и любезно улыбнулся.
— Ученица.
— Учитель, — поклонилась та в ответ.
Хань надеялся, что присутствие Мэй всё изменит. Что впервые за вечность он сможет поесть не в хлеву для слуг, не на дикой природе и не рядом с тренировочными площадками, а дома, за нормальным столом, с матушкой. Может, он даже получит нормальную привычную еду, а не омерзительные помои! Именно ужин дома в присутствии Мэй стал бы по-настоящему прекрасным завершением столь отвратительного дня, уже привычного в своей отвратительности.
Увы, его желания оказались бесполезными фантазиями. К ужасу Ханя, учитель повёл их с Мэй в привычный сарай для слуг, где тот же толстый слуга, по недоразумению считающийся поваром, насыпал им такого же мерзкого варева, как обычно. В те же отвратительные глиняные миски, из которых побрезговали бы есть даже собаки! Так как ему не позволили воспользоваться скамьёй, Хань стоял в стойке дабу. Наверное, со стороны это выглядело смешно — словно он сидит за столом на невидимом стуле. Но слуги не смеялись, они лишь уважительно кланялись и приступали к еде. Ханю было всё равно — всё тело болело и ныло, ему хотелось лишь одного — поесть, чтобы вскоре забыться тяжёлым глубоким сном без сновидений.
Только присутствие Мэй перебивало гадостный вкус еды, и Хань с ужасом ожидал, как она, попробовав блюдо, выплюнет всё на пол и уйдёт, чтобы больше никогда здесь не появиться. Но Мэй не только всё съела, но и умудрилась это сделать, изящно удерживая палочки, перешучиваясь со слугами и делая вид, что ей оказана честь ужинать в таком месте. Она даже похвалила повара, сказав, что овощи получились очень вкусными, а рис — выше всяких похвал, и заявила, что пройдёт путь ученика со всеми его испытаниями полностью — от начала до самого конца, безо всяких уступок и поблажек.
Хань обливался слезами и ел, давился, не смея поднять взгляда.
— К слову о поблажках! — громко сказал учитель. — Сегодня наш Хань особо отличился и заслужил мяса! Он хорошо поработал, как и подобает настоящему мужчине, а значит, получает награду!
Предатели-слуги разразились одобрительными возгласами, а некоторые даже от избытка чувств совсем вульгарно и по-простолюдински захлопали ладонями по бёдрам. Мэй тоже улыбнулась, и у Ханя потеплело на душе. Но тепло тут же ушло, так как она улыбнулась и учителю.
— Так давай же, ученик, возьми палочки, съешь этой вкусной куриной грудки да выпей чаю! — сказал учитель и в качестве примера первым подхватил кусок грудки и отправил в рот. — Настоящая пища богов! Абсолютли!
Хань с недоумением уставился на учителя, бросила удивлённый взгляд Мэй, и даже слуги замолкли, повернув головы.
— Абсолютли! — повторил учитель. — Так говорят варвары с запада, желая выразить наивысшую степень превосходства.
— Абсолютли! — повторила Мэй, вскидывая к потолку палочки с зажатым в них куском грудки.
— Абсолютли! — поддержали остальные слуги.
Хань стоял в неудобной стойке, усталый, избитый и сонный. Он потянулся к грудке палочками, ощущая при каждом движении невыносимую боль. Но стоило дотянуться до грудки и положить её в рот, он почувствовал, что это жёсткое, сухое, пресное мясо с крупными неподатливыми волокнами ему кажется самым вкусным блюдом, которое он когда-либо ел в жизни.
— Абсолютли!
Первые лучи солнца коснулись Ханя, и он открыл глаза. Поёрзав на жёстком неудобном ложе, он испытал ставший уже привычным приступ ненависти и обиды. Его лишили роскошных покоев с мягким диваном и подушками, удобной кроватью, столиком для свитков и плотно занавешенными окнами, причём сделали всё это со словами: «Не привязывайся к вещам, ученик!»
