Да, подумал Хань-Фенг, нужно бежать. Бежать куда угодно, подальше от этого жалкого существования, зовущегося крестьянской жизнью, от беспросветной и бессмысленной работы, от насмешек и побоев. Но сил нет даже на побег. Замкнутый круг отчаяния: если не трудиться от рассвета до заката — не будет еды, никто не собирался кормить нахлебника и дармоеда. Не будет еды — не будет сил для тренировок, а если трудиться — не будет времени на тренировки.
Воспоминания Фенга подсказывали, что жили в деревне недолго и мерли, словно мухи: летом от тяжелой работы, зимой — от голода и холода. И никого вокруг это не волновало, разве что членов семьи — из-за потери ещё одних рабочих рук, и сборщика податей — из-за снижения количества подушного налога. Когда-то в далёком прошлом генерал Гуанг Нао принёс ту злополучную клятву, поклялся духами предков. Но в этой жизни у семьи Широнга не имелось не то что семейного святилища, но и даже родового имени — ведь грязным крестьянам оно никак не положено. Да и куда смог сбежать бы он, семилетний сопляк, не получивший взрослого имени, слабый и изголодавшийся, неспособный выжить в одиночку ни в незнакомом городе, ни посреди дикой природы?
Мысли эти возникали у него в голове каждый день, снова и снова, лишая сил и подрывая дух. В эти моменты Фенг цеплялся за свою ненависть, как тонущий — за проплывающую мимо палку, а голодающий — за старую заплесневелую рисовую лепёшку.
— Тогда отец порадуется, — не унималась Иинг, — что обед ему носит целый аристократ! Сын генерала и сам генерал!
Снова раздался смех, обидный до жжения в глазах. Его задевали не слова этих ничтожеств, недостойных даже убирать дерьмо собак в поместье Нао. Каждая такая реплика и насмешка вызывала у Ханя настоящий водопад горьких воспоминаний о былом, потерянном навсегда. Он даже попробовал побить парочку насмешников, но только оказался избит сам. И пусть до ударов учителя местным было далеко, но тут никто его не лечил, а значит, всё заживало очень долго и доставляло постоянную боль. Но переносить физические страдания оказалось гораздо легче, чем душевные, бешеное биение сердца и жжение в груди. Он ведь переродился, а значит, со дня его смерти прошло немало времени — Мэй давно умерла или как минимум стала старухой, а семью Нао настигли последствия его предсмертных проклятий.
— Неча тут! — прикрикнула Зэнзэн. — Услышит староста, как вы отца генералом называете, еще напишет в город, те пришлют стражей, которые запихнут копья в ваши дурные задницы! А ты, Фенг, хватай еду, неси отцу и братьям, да не вздумай съесть хоть кусочек, получишь у меня так, что сидеть не сможешь!
«Не нужна мне ваша гнусная еда», — мысленно огрызнулся Фенг, но рта открывать не стал. Что тут ни скажи — будут смеяться, обидно и долго, да ещё и дадут по спине палкой ни за что ни про что.
— Хоть какая-то польза от него будет, а то ни на что не способен! — фыркнула дура Иинг.
— Потеряет он еду! Одежду вон почти потерял! — подначила Айминь. — Или сам сожрёт!
— Потеряет — получит! Сожрёт — больше жрать никогда не захочет! — оборвала пустые разговоры мать. — Это не ваше дело! А ну, вертихвостки, работать!
Фенг подхватил корзину с едой и сделал вид, что торопится изо всех сил. За деревней он убавил скорость и зашагал спокойнее. Он решил сдержаться и промолчать. Не спорить и не огрызаться, не вступать в бесполезные разговоры. Игнорировать насмешки и оскорбления, не переставая искать способ вырваться из этого замкнутого круга беспросветной крестьянской жизни.
Бежать? Да, бежать! Но делать это не сломя голову, а обдуманно и подготовившись.
Возможно, случись всё по-другому, Хань бы смирился с участью, посланной духами и богами. Прожил бы свою недолгую крестьянскую жизнь, женился бы на какой-то не самой страшной крестьянке, завёл бы кучу детишек. И умер бы от болезни или тяжёлой работы в возрасте, который в былой жизни считался бы даже не средними летами, а молодостью. Но теперь… стоило только подумать о том, что придётся признать правоту учителя, принять все те обидные слова о мальках, головастиках и рыбёшках, как в теле закипал гнев. Сердце стучало, перед глазами темнело, а в животе почти что появлялось забытое ощущение яростной ци. Хань вспомнил собственные цитаты, он знал, что воин должен хранить совесть чистой, сердце горячим, а голову холодной, но просто мысль об этом негодяе, громко хохочущем возле его окровавленного распростёртого тела тогда, в прошлой жизни, приводила его в бешенство, сравнимое с одержимостью. И стоило решимости Ханя даже не притихнуть, лишь умерить яростный напор, как в голове звучал ненавистный голос: «Я же говорил!», и всё вспыхивало по новой.
