...Я вспомню тебя и опять улыбаюсь.
Ты скроешься в тень и веселая выйдешь.
Я вижу: пылает звезда голубая,
И ты ее тоже на севере видишь...
Алексей представил, как она торопится в этот час на свой завод, идет сквозь эту зарю и, останавливаясь, вдруг замечает над крышами города вот эту последнюю утреннюю звезду, что сверкает над зубчатым контуром перелеска прямо по курсу колонны. Память совершенно отчетливо нарисовала разрумяненное лицо девушки, изморозь на воротнике ее шубки, на прядях выбившихся из-под шапочки волос.
...И кажется — мы увидали друг друга...
Так теплые капли стремятся к слиянью,
И птицы на север уносятся с юга,
Планеты горят отраженным сияньем..,
Когда старший лейтенант снова вышел в эфир, а потом переключился на внутреннюю связь, стихи оборвались. Колонна вползала в сумрак заросшего елями распадка. Тут уж не до стихов. И Громов почему-то был рад, что об этом водителю не пришлось напоминать. Словно почувствовав доверие, Воробьев перестал вопросительно взглядывать на командира, весь ушел в работу.
Трасса действительно оказалась опасной. На круто-склонах приходилось удерживать машину от крена, вести так, чтобы не задеть кряжистые деревья. Когда установка облегченно качнулась на первом перевале, старший лейтенант спросил:
— Ну как рычаги?
— Нормально, — улыбнулся Воробьев.
Улыбка у него была тихая, как свет свечи. Но и в полусумраке старший лейтенант разглядел у глаз Воробьева первые и, пожалуй, слишком ранние морщинки.
Скатившись в низину, машина опять с ревом пошла на подъем. Спокойно Громов вздохнул, когда дорога, вильнув, побежала узким карнизом, оплетающим склон невысокого голого холма. Здесь, в затишье, снег был особенно глубок, редкие сосны, выбежав из леса на склон, увязали в нем по пояс, устало опустив сучья. В глухой однообразной белизне пропадали глубина распадка и крутость холма, а ровный насыпной карниз, очищенный от снега путепрокладчиком, создавал впечатление прочной надежной дороги. «Можно бы и скорость прибавить», — подумал старший лейтенант, но Воробьев не спешил. Он хмурился, почти физически чувствуя зыбкость насыпи, размытой осенними дождями и еще не схваченной морозами. Прошедшие первыми машины разбили ее, и теперь насыпь то и дело проседала под машиной, гася скорость, грозя оползти и увлечь установку. Командиру заметить это было труднее, чем водителю.
— Поторопитесь, — сказал Громов. — Отстаем.
— Боюсь я, товарищ старший лейтенант... — начал Воробьев и смолк.
Громову показалось, что машина споткнулась. Мотор взревел, но ощущение движения пропало, хотя гусеницы продолжали скрежетать за броней и вся установка по-прежнему вздрагивала и покачивалась. Глянув в перископ, старший лейтенант оцепенел: дорога и склон холма медленно удалялись, хотя им следовало приближаться.
«Сползаем!..»
Водитель пытался заставить машину идти вперед, но грунт уползал из-под гусениц, многотонная тяжесть и крутизна неудержимо тянули вниз. Воробьев понял, что в этой борьбе ему не одолеть, и, рванув рычаги, нажал тормоз. Машина, осев, замерла.
— Приехали, слезай! — зло бросил Громов, выбираясь из люка. — Эх, Голубев, где ты?
Картина была невеселая. Насыпной карниз разрушился, машина сползла по склону, развернувшись кормой вниз. На тягач тут рассчитывать нечего: ни с одной стороны не подъедет. Но хуже всего — колонне хода нет. О последствиях даже думать не хотелось*
Воробьев стоял около гусеницы, вопросительно поглядывая на командира.
— Что будем делать, «властелин техники»?
— Съезжать надо, товарищ старший лейтенант.
— Это куда же съезжать-то?
Воробьев указал рукой на дно распадка:
— Туда, больше нету дороги.
— Была же дорога, была, — с досадой ответил
Громов. — А, да что тут говорить! — И, махнув рукой, пошел к командиру батареи. Капитан уже бежал навстречу, прижимая к бедру планшет с картой.
— Опять вы... — накинулся он было на Громова, но, увидев, что произошло, только присвистнул. — Эх, и понесло же нас сюда! Знал ведь я эту чертову насыпь, так нет: попрямее да побыстрее надо. А того не учел, что иная прямая длиннее кривых.
— Отняли Голубева, а теперь...
— Чего вы заладили: Голубев да Голубев! — рассердился комбат. — Что, ваш Голубев по воздуху проедет? Видите, под ногой эта глина оседает, а тут такая махина. Эх, не мог мороз часа на два раньше ударить!
Он поспешно схватился за карту:
— Вот что, рассуждать некогда. Колонну вот здесь выведут на запасный маршрут — и в район... Да, обставит нас сегодня первая батарея. Ну ничего, на стартовых позициях свое возьмем!
— А мы?..
— Спуститесь в распадок задним ходом, в район придете самостоятельно. — И ободряюще улыбнулся: — Ничего, машина не такой крен выдерживает. Как, водитель, не страшно?
— Нет... то есть никак нет, товарищ капитан, — торопливо ответил Воробьев.
Комбат засмеялся:
— Ну, если уж «никак нет», верно, не страшно. Действуйте...
Натягивая перчатки, Громов внимательно вгляделся в лица выстроенных у машины ракетчиков.
— Я сам поведу установку, — сказал он. — Вы, сержант, будете подавать мне сигналы руками.
— Есть!
