Вот пример. Март или февраль 1996 года. У нас дела очень плохи, рейтинг Бориса Николаевича чуть-чуть начинает повышаться. Я уже начал руководить штабом. Звонит Боря: “Анатолий Борисович, нужно срочно договориться с Тулеевым”. – “С Тулеевым? О чем с Тулеевым?” – “Нужно решить с Тулеевым вопрос: ясно, что мы во второй тур выходим, соответственно он во второй не войдет. Расклад голосов на втором туре между Ельциным и Зюгановым будет принципиально зависеть от того, какую позицию займут вылетевшие участники первого тура”. – “Так, ну, вообще логично. И что дальше?” – “И поэтому очень важно, чтобы Тулеев был с нами, нужно срочно прорваться”. Я говорю: “Хорошо, это имеет смысл”.
Разговор происходит в час или в два часа ночи. На следующее утро приезжаю на работу. Звонок Бориса Абрамовича: “Ну, в принципе мы договорились, все нормально”. – “С кем договорились?” – “С Тулеевым”. – “А ты откуда?” – “А я из Кемерова, мы сейчас в Кузбассе, я прилетел, мы переговорили с ним, нашли базовое решение, сейчас я приеду, вам расскажу конфигурацию, на которую он согласен”.
Честно говоря, тогда мы еще по-настоящему не думали про второй тур. Способность увидеть проблему за шаг до того, как она возникла, предложить решение, да еще и самому реализовать, – в этом смысле Борис Абрамович был просто потрясающий.
А: Очень интересная история. Про Тулеева я не знал.
Ч: На мой взгляд, из 10 идей, выдвигаемых Борисом Абрамовичем, одна была неинтересная. Из девяти оставшихся было три-четыре крайне интересных, фантастически перспективных и прорывных, две-три спорные и обязательно две чудовищные, недопустимые, которые нужно было уничтожать в зародыше, иначе каждая из них могла уничтожить все остальное. И отделить одно от другого было очень непросто. Например, “Письмо тринадцати” он придумал. Помнишь такую историю?
А: Помню. О социальном мире.
Ч: О социальном мире между коммунистами и демократами. О том, что мы все должны объединиться, – а дело было уже в апреле или в мае 1996-го, за два-три месяца до выборов. Это какой-то абсолютный абсурд, запредельный, просто вообще в никуда… Но Березовского, как всегда, эта идея настолько завела, что он убедил себя сам и стал убеждать всех. В какой-то момент я просто понял, что объем усилий, которые нужно будет положить, чтобы уничтожить эту идею, слишком большой. У меня физически нет на это ресурсов. Поэтому нужно сделать так, чтобы это дело оказалось минимально вредным. Я какие-то самые дурацкие куски убрал, а в целом идея прошла, письмо было опубликовано.
А: Борис умел заводить и давать уверенность, выполнял функцию такого мотора. Ты-то сам это умеешь делать, для тебя он такой роли не играл, а как для других? Для Юмашева, для Татьяны Борисовны?
Ч: Березовский, конечно, заряжал своей энергетикой. Собственно, на меня он тоже в этом смысле действовал позитивно. Но это именно подпитка энергией, а не придание уверенности. Для меня это немножко разные вещи.
А: Тебе не хватало энергии? Ты был сам чрезвычайно энергичный.
Ч: Он все равно был позитивен, его не нужно было заводить. Если ты ему говоришь: “Слушай, Борь, давай мы сделаем это” – он перехватывает, начинает сам искать: “Лучше сделать так, я сейчас пойду туда, потом туда…” – хорошо, все нормально, он начал что-то делать. Можно больше сил на него не тратить.
А: Какие еще идеи Борис предлагал?
Ч: Лебедь Александр Иванович. Вся конструкция[103].
А: Это полностью он придумал?
Ч: От начала до конца. А – суть конструкции, Б – переговорный процесс.
А: Лебедь, идя на первый тур, уже понимал, что он потом будет играть на Ельцина?
Ч: Конечно, понимал, это мы прямо с ним обсудили.
А: Договариваться должен был Березовский?
Ч: Вдвоем, вместе со мной. Но это крупная идея.
А: Скажи несколько слов по поводу истории снятия Коржакова.
Ч: Березовский к этому особого отношения не имел. Вообще-то это было сделано Борисом Николаевичем, так, на всякий случай.
А: Его надо было убедить. Это уже было без Березовского?
Ч: Да, там Березовский не участвовал никак.
А: Если я правильно понимаю, у тебя сначала с Коржаковым были хорошие отношения.
Ч: Сначала не было никаких отношений, хотя мы были знакомы. Потом были хорошие отношения. Потом мы попали в ситуацию, когда Коржаков повел против нас войну на уничтожение, и она была достаточно жесткой. Там, как известно, были и покушения, были погибшие.
А: Насчет покушений я ничего не знаю.
Ч: Ну как же, Федоров из Фонда спорта.
А: Да, он дал большое интервью, потом его убили.
Ч: Конечно. Суть позиции Коржакова была в том, что выборы проводить не надо, их надо отменить. Продлить срок президентства Бориса Николаевича на два года, за это время страна стабилизируется, и все будет нормально. Но о том, как мы продлим срок, если на следующий день Конституционный суд (который был под контролем коммунистов) примет решение о незаконности этого продления, – на этот вопрос Коржаков не отвечал.
А: Ты считаешь, что следовать плану Коржакова было нельзя?
Ч: Абсолютно смертельно.
