Получилось так, что весной 1919 года снова пришлось уехать в Троицкое. Пришло тревожное письмо, в котором родственники сообщили о тяжелой болезни мамы. Заводские товарищи помогли быстро собраться в дорогу. Они наказывали долго там не задерживаться. Но дела сложились так, что в селе я пробыл целый год.
Каким увиделось в этот раз Троицкое? Оно бурлило и клокотало. Огненные события революции, гражданской войны своим жарким пламенем обожгли сердца многих моих земляков. Некоторые из них воевали с белогвардейцами за власть Советов. Вернувшись по ранению к родным очагам, они привезли в Троицкое свободный революционный дух, жажду борьбы с богатеями-кулаками. Фронтовики устраивали сходки, говорили о новой жизни, о том, что строить ее надо всем беднякам сообща. Это волновало, будоражило людей. Были среди крестьян такие, кто присматривался, примерялся к новым порядкам и только потом принимал новую власть, были и такие, кто неистово желал близкой смерти революции, молодой Советской власти. Мы, сельсоветчики, глаз не спускали с них, не раз давали им отпор.
Судьба снова столкнула меня с кулаком Анфимом Куракиным. Была у него в селе небольшая лавочка. Среди сельчан ходили упорные слухи, что сбывает он краденые товары. Об этом не раз сообщалось в уезд. Как-то оттуда приехали конные милиционеры. Мы их сразу же повели в куракинскую лавку, чтобы немедленно арестовать ее хозяина. И застали его врасплох. Милиционеры произвели обыск, обнаружили большие запасы керосина, чая, мануфактуры. Все это было конфисковано. Кулак площадно ругался, грозил попотчевать нас свинцом. Но сам схлопотал пулю. Дошли до села слухи, что при попытке к бегству его застрелили.
Мне как сельсоветчику разное приходилось делать. Вместе с товарищами решали многие тяжбы, связанные с землей, разъясняли сельчанам политику партии. Нередко случалось вступать в стычки с бандитами, объявившимися в окрестных лесах.
Вот за такими хлопотами меня и застал 1920 год. Неспокойным он оказался для жителей Троицкого. Часто село оглашалось причитаниями женщин, провожавших мужчин на гражданскую войну.
Все меньше на пятачке у сельсовета собиралось молодежи, все грустнее были песни некогда веселых девчат. Многие жили в тревожном ожидании: в чей же следующий дом придет повестка?
Как-то я возвращался из уезда, где мы улаживали дела, связанные с земельными наделами. Встретился с соседкой, а она глаза испуганно опустила. Поспешил в избу. Переступил порог и увидел гостей. На лавках чинно сидели троицкие старики, с которыми я, бывало, до хрипоты говорил о политическом моменте. На сей раз не спорить они пришли. В выходных поддевках, с боевыми регалиями, старики выглядели внушительно. Старший из них почтительно встал мне навстречу и начал говорить, чтобы как-то снять напряжение. Мама сидела на лавке и молчала. В руках у нее был лист бумаги. Я понял, что это повестка.
Мы пригласили всех за стол. Появилась к случаю припасенная бутылка водки, нехитрая еда. Снова поднялся старейший. Солидно откашлялся и степенно, как это умеют только в деревне, заговорил:
- Василий, сынок, выслушай наше слово. Про Советскую власть ты нам много хорошего рассказывал, помог уяснить, что это наша, народная, власть. Защити ее от супостатов. Помни, в селе тебя любят и ждут домой...
Уходил я из родного дома уже знакомой дорогой. Стояла ранняя весна. Густые утренние туманы жадно поглощали остатки лежалого снега. Косогоры, бугры, первыми освободившиеся от плотных белых шуб, ощетинились против несмелых морозцев прошлогодней травой и, казалось, удивленно глазели в распадки, где чудом удерживались подледеневшие пролежни. Это была моя земля! До боли родная и понятная. Я был вхож в каждый перелесок, знал глубину каждого речного омута. И вот теперь прощался с ними, не загадывая, удастся ли свидеться снова. Я снова вступал на большую жизненную дорогу. Она уже вывела меня в такой огромный и такой интересный мир, познакомила с сильными и смелыми людьми, пролетариями, совершившими самое великое событие нашего века - Великую Октябрьскую социалистическую революцию.
Не помню, сколько суток везли нашу команду из Михайлова. Небольшой паровозик отчаянно напрягал силенки на подъемах, надрывно пыхтел. Нередко он останавливался то в Ожерелье, то в Кашире, то в Михневе, чего-то выжидал, кому-то уступал дорогу. Но вот проехали Москву, Клин, и эшелон прибыл в большой город. Мы узнали, что это Тверь, место нашей службы. Кто-то удивленно спросил: с кем, мол, здесь воевать будем? Нам объяснили, что прежде мы пройдем двухмесячную военную подготовку.
Запасной стрелковый полк, куда нас определили, располагался на окраине города. Приземистые, барачного типа, казармы. Огромный плац, на котором с утра и до вечера шли занятия.