Среди множества надписей на стенах рейхстага я прочитал и вот эту: "Сегодня - 1 мая 1945 года. Я пришел сюда из Москвы через Сталинград для того, чтобы фашисты к нам никогда больше с войной не ходили. Командир батареи 79-го гвардейского минометного полка М. П. Иванихин". Вот так знакомый читателю гвардии капитан Иванихин исполнил волю своего народа пришел в поверженный Берлин.
В этот день меня вызвали в штаб армии для доклада Военному совету о наших возможностях помочь продовольствием местному населению. Я доложил об имеющихся у нас резервах. Конечно, многим помочь мы были не в состоянии. Дело в том, что после жестоких боев за Берлин все действующие магистрали были забиты эшелонами с армейскими и фронтовыми грузами. Выходило, что из своих запасов мы могли выделить по 200 граммов хлеба в день взрослым и по 150 граммов - детям. Выкроили для детишек ид жиров.
- А еще что можете дать им дополнительно? - спросил меня командующий армией. - Особую заботу надо проявить о больных.
- Думается, по пол-литра молока на ребенка сумеете найти, товарищ Коньков, - сказал Н. К. Попель.
В освобожденной армией части города проживало около 100 тысяч жителей. Из них большую половину составляли дети и старики. В районе запасов продовольствия мы не обнаружили, водопровод и электростанции не действовали, канализация была разрушена. Если добавить сюда же отсутствие медикаментов, мизерное число выявленных нами врачей, то станет ясно, с чем мы тогда столкнулись. В домах свирепствовали болезни.
- Больше используйте специалистов из числа немцев, выявляйте среди них администраторов и инженеров городского коммунального хозяйства, распорядился Михаил Ефимович Катуков.
- Есть-то они есть, - ответил я, - да почти все из нацистов.
- Лишь бы дело знали, заставьте их работать. Да, а как обстоят дела с людьми, освобожденными из лагерей?
- По нашим подсчетам, их более пятидесяти тысяч человек. Есть русские, поляки, чехи, англичане, словаки, французы, бельгийцы, - доложил я.
И тут командующий и член Военного совета переглянулись, ни слова не сказав, весело расхохотались. Я услышал занятную историю. Катуков и Попель ехали на заседание Военного совета. Дороги были заполнены тысячами освобожденных из гитлеровского рабства людей. Бронетранспортер командующего обгонял большую колонну истощенных солдат во французской форме. Обмундирование сидело на них мешковато, на головах красовались кепи со значками. М. Е. Катуков приветствовал их на французском языке.
- Мы курские, - услышал он в ответ.
Пришлось генералу остановиться и выяснить, что же это за такие чудо-французы из Курска. Оказалось, что наши красноармейцы, находившиеся в плену, после освобождения набрели где-то на гитлеровский склад с обмундированием бывшей петеновской армии и поторопились сменить свои отрепья...
- Товарищ командующий, освобожденные из лагерей очень истощены, многие из них страдают от тяжких недугов, - доложил я, - им требуется квалифицированная медицинская помощь, а наши армейские госпитали заняты ранеными.
Командующий посмотрел на генерала Попеля. Тот обещал обратиться за помощью к работникам штаба фронта.
Вопросов, требующих безотлагательного решения, стояло перед штабом тыла армии в избытке. Ну что, например, мы должны были делать с военнопленными, которых временно разместили в тех же лагерях, где фашисты истязали ни в чем не повинных людей? Когда я задал этот вопрос на Военном совете, товарищи в ответ спросили меня:
- Ну и как они, довольны сработанными ими же лагерями?
...У меня и по сей день стоит перед глазами вот эта необычная картина. На улицах Берлина густо дымят все наши резервные походные кухни. Около них деловито орудуют самые лучшие повара, самые сноровистые хлеборезы. И на манящие запахи наваристых щей, свежевыпеченного хлеба из окружающих домов начинают стекаться исхудалые, с опаской поглядывающие по сторонам жители города. Одним из раздаточных продовольственных пунктов руководил капитан М. Е. Дубоцкий. На правах гостеприимного, радушного хозяина он звал берлинцев отведать русских щей, попробовать рассыпчатой гречневой каши. Те, наконец поверив, что это о них проявлена забота, что это их ждут аппетитные ломти хлеба, грудки сахара, смелее потянулись к кухням.
Какие там, казалось бы, тонкие чувства могли быть у наших людей, ожесточенных войной? Но не огрубели наши сердца, раскрылись навстречу людям. Светлели лица моих однополчан при виде детишек. Те доверчиво жались к ним. И безусые хлопцы, еще не ведавшие отцовства, тянулись к пацанам, оттаивали возле них. Первым словом, которое мы услышали в те дни на берлинских улицах, было "хлеб".
