«С маминых похорон прошло полгода, и обремененная Женькой и печкой Леля поняла, что время относится к человеку глубоко наплевательски. Что ему, времени? Торопится себе, бежит, будто впереди бесплатно дают колбасы сколько хочешь. Часы разбегаются, как ртутные шарики из разбитого термометра. Невозможно поймать их, сложить плотно, красиво, без пустот. Страшно подумать, сколько часов крадут у человека нелюбимая работа и домашняя суета.Вот у Женьки время широкое и ласковое. В детстве всегда так. В детстве каждая минута имеет значение. Женька за минуту успевает задать сто вопросов и одновременно что-нибудь натворить…»
С маминых похорон прошло полгода, и обремененная Женькой и печкой Леля поняла, что время относится к человеку глубоко наплевательски. Что ему, времени? Торопится себе, бежит, будто впереди бесплатно дают колбасы сколько хочешь. Часы разбегаются, как ртутные шарики из разбитого термометра. Невозможно поймать их, сложить плотно, красиво, без пустот. Страшно подумать, сколько часов крадут у человека нелюбимая работа и домашняя суета.
Вот у Женьки время широкое и ласковое. В детстве всегда так. В детстве каждая минута имеет значение. Женька за минуту успевает задать сто вопросов и одновременно что-нибудь натворить.
А Леле уже семнадцать лет, пять месяцев и восемь дней. Ее детские минуты давно сжались до суетливых взрослых секунд.
Леля теперь много плакала. Если бы кто-то спросил, как в сказке: «О чем, девица, плачешь?», она бы воскликнула: «А как мне не плакать!» И рассказала бы про сволочную печку, которая деньги сосет, как вурдалак. В смысле, дров жрет много, а они нынче ого-го сколько стоят.
Но никто не спрашивал. Время такое. Не сказочное, чтоб ему провалиться. Не успела Леля оглянуться – завтра Новый год, а дрова улетели в трубу, как и деньги.
Леля могла бы сдать Женьку в детдом на пока, ей предлагали, и уехать от этой печки на край света. Потом бы выучилась на юриста, заработала побольше денег и забрала бы сестренку обратно. Но жалко продавать дом – единственное, что осталось от мамы. Почти все остальное Леля уже продала.
Маме тяжело было одной их растить. Раньше Леля этого не понимала, просила купить то-се, дулась из-за мелочей, а теперь – вот…
Елку они ставили каждый год. Живую, смолистую. Игрушки сохранились, в кладовке лежат, в старом сундуке. Леля представить не могла, где мама елку добывала. Когда спешила на работу, смотрела в окно магазина игрушек, где стояли искусственные китайские елки с мигающими огоньками. Мельком смотрела, чтобы не заклиниваться на мысли, а то опять тушь под глазами размажется. От отчаяния хотелось пойти в лес и елку срубить. Или сесть в сугроб и заснуть навсегда.
Леля работала продавщицей в круглосуточном частном магазинчике и получала сущий пустяк, даже говорить не хочется сколько. За хозяйку неудобно, что такая жадина. Но и то хлеб. То есть после выплат за свет, садик (хотя были льготы) Леле с Женькой как раз только на хлеб и хватало. Ровно полбуханки в день.
Тетя Надя говорила:
– Пьяный придет – не теряйся. Грех лишнее в карман не положить, все равно пропьет. Учись, пока я живая, – и прятала коробку с мелочью вниз, под стойку, будто сдачи нет.
Тетя Надя считалась в магазине главной продавщицей, была хорошей женщиной и соседкой. Она же сюда Лелю и устроила. Леля была ей благодарна, но обсчитывать людей, пусть даже пьяных, так и не научилась.
Через два дня прожорливая печка съест последние дрова, и в новом году топить будет нечем. Леля с тоски нагрубила старику, спросившему, почему нет свежего хлеба.
И тут зазвонил телефон.
– Хай, это я, Жоржик, спикинг, – сказала трубка хриплым голосом бывшего одноклассника Гошки. – Как ты, Лелинский? Где в Новый год собираешься тусняк давить?
– С Женькой буду сидеть. Ты что сипишь, простыл?
– Ну да, угораздило вот. Я чего звоню-то: ты как в плане погудеть? Сплавь малышню куда-нибудь. Посидели бы душевно, побазарили, почавкали.
– Некогда гудеть, – сказала Леля. – Не до душевности мне. Дрова где-то доставать надо. И Женьку некуда девать все равно.
– Ты че, сдурела – одна справлять? Сопьешься.
– Иди на фиг, – разозлилась Леля. – Мы с тетей Надей сегодня в день, значит, завтра в ночь будем работать.
– Слушай сюда, Лелинский, – оживился Гошка. – Давай баш на баш: ты уступаешь нам хату на ночь и спокойно себе трудишься на благо народа. А мы елку обеспечиваем.
– А Женька?
– С собой возьми.
– А дрова?
– Свои принесем. На ночь. Я тебе тут охрану дома предлагаю, елку бесплатно, да еще, может, жрачка останется, а ты в ломы!
– Только уберите после себя.
– Во что бы то ни стало! – обрадовался Гошка. – Полный сервис! Ты, главное, скажи, где ключ оставишь!
«Ладно, пусть, – подумала Леля. – Позвоню хозяйке. Поздравлю с праздником и попрошу дать аванс сразу на следующий день после Нового года. Скажу, что дров нет. Не зверь же, поймет. Или тетю Надю уговорю позвонить. Женька на коробках поспит в задней комнате. А утром пойдем домой и натопим печку последними дровами жарко-жарко».
В саду Женька, одеваясь, как всегда, лезла с вопросами.
– Скажи, Лель, а Дед Мороз есть?
– Есть, – машинально ответила Леля.
– А Сашка говорит, что нет. Деда Мороза, он говорит, нарочно придумали, чтобы маленьких обманывать. А на самом деле его нет, и чудесов тоже.
– Побольше всяких Сашек слушай, глупая, – рассердилась Леля. – Взрослые не обманывают.
– Почему?
– Потому что потому, окончание на «у». Не высовывай нос из шарфа, отморозишь.
– А у нас елка будет? – глухо спросила Женька из-под шарфа.
– Будет, – пообещала Леля. – Но только после Нового года. Потому что мы с тобой в Новый год работаем, поняла?
– Сашка же правда врет, да, Лель?
