— Да сколько уж можно платить-то? — взорвался Николай. — Я мало на сцене плачу? Может, я не выкладываюсь или где-то себя жалею?
— Нет, ты, похоже, совсем не понимаешь! — разочарованно заметила дива. — Все у тебя отнюдь не «просто так»! Ты стал воплощением музы, насколько я понимаю. Это по твою душу здесь уже гарпии появились.
— Кто-кто? — переспросил Николай. — Это те тетки из пресс-службы театра?
— Боже мой! — сама себе прошептала дива, закрывая лицо руками. — Только от них удалось избавиться… Иной раз думаешь, а зачем этот талант? Куда с ним? Одни проблемы от него. Только сделаешь шаг вперед, так желающих на твое место столько, что не успеваешь уворачиваться…
— Постойте, вы о чем? — почти сочувственно спросил Николай, помимо воли поддаваясь чарам ее волшебного голоса, хотя дал себе слово ни в коем случае им больше не поддаваться.
— Гарпии в театре! — без обиняков рявкнула дива верхним регистром. — Среди них есть такая гарпия-паразит. Сама она очень редко летает и почти не ходит, самостоятельно она вообще крайне неуклюжа. Но очень хорошо умеет цепляться к кому-нибудь, даже всю душу сразу не снимает со своего конька, долго ездит на нем… пока… пока… неважно! Но уж и ее «конек» с ней на загривке — думает и действует только так, как она захочет. Но если она появилась, где-то прячется вторая, быстрая. Еще у Гомера было сказано, что они всегда вдвоем действуют. Одна паразитирует, а другая — устраивает скандалы, всякие дикие, явно ею придуманные происшествия… как это нынче говорят — «провокации». Но она очень сильная, способна отвести глаза всем, кроме…
— Каллиопы? — фыркнул премьер.
— Ты знаешь? — недоверчиво спросила дива.
— Нет, просто та журналистка, с которой вы вместе устроили мне провокацию с письмом, в точности так, как вы сейчас двух гарпий описываете, — несла такую же чушь, когда я ее по-человечески просил письмо опубликовать до избрания нашего директора. Тоже про гарпий сказала, намекнув, что мне теперь поможет лишь… Каллиопа из древнегреческой мифологии. Ну, что тут скажешь? В принципе, все люди взрослые, сами прекрасно разбираются в мифологии… Мне в шубе жарко уже, можно я пойду?
— Сними шубу и сядь! — скомандовала дива отвернувшемуся в сторону премьеру. — Коля, это до такой степени не «мифология», что я это увидев в коридоре опять, орала благим матом! Меня Глашенька с Марией Геннадьевной едва в чувство привели! В детстве я пережила блокаду, ты в курсе?
— Ну, да, в курсе, — скучным голосом произнес Николай. — Читал ваши воспоминания в театральном музее. Когда началась война, вам было два года. Первыми вашими словами, кроме слов «папа» и «мама», были «аого!» и «анитки!», что означало «тревога» и «зенитки». В бомбоубежище вы все время громко плакали, хотела хлебца. Вокруг люди ворчали на вашу маму: «Опять эту крикуху принесли!» Потом вы пишете, что так, наверное, и прорезался ваш голос. Я могу идти?
— Коля, я там пишу, что одно из самых страшных воспоминаний того времени для меня был умерший от голода человек в подъезде. Я крохой была, но как закрою глаза, это зрелище до сих пор стоит перед глазами, — ответила примадонна, поднимаясь с кресла. — Одного я никому никогда не говорила, что это был не какой-то незнакомый человек, это была бабушкина подруга тетя Люда, она жила в нашем подъезде. Мы пошли с бабушкой ее проведать… У нее перед смертью пропала единственная ценная вещь — старинная камея. Кто-то ее снял и положил ей в руку горбушку хлеба. Моя мама зашила ее труп в простыню и отвезла на санках на площадь Восстания, недалеко от Московского вокзала. Там постоянно шли обстрелы, поэтому трупы красноармейцы вывозили раз в сутки. Горбушку мама размешала в чае, и мы помянули тетю Люду.
Николай снял шубу, усадил протянувшую к нему руки женщину и сел в кресло рядом с ней, взяв в свои руки ее трясущиеся ладошки.
— Отец ушел на фронт в первые дни войны, а мы до конца зимы 1942 года оставались в осажденном Ленинграде — тихо сказала дива. — Весной 1942 года нас с мамой, бабушку и тетю с моей двоюродной сестрой Маринкой эвакуировали по Ладожскому озеру по Дороге жизни в Вологодскую область. Мы там все жили до конца войны. Эта земля спасла меня от смерти.
Николай подошел к шкафчику, где стояли чашки, взяв одну побольше, он наполнил ее водой из графина и подал примадонне. Та, сделав пару глотков, благодарно улыбнулась.
— Я читал, как вы, вместе с Маринкой, таскали жерди из чужих изгородей на растопку вашей печки, — сказал он извиняющимся тоном. — Как вы по вечерам караулили деревенское стадо и помогали загонять коров по домам, выпрашивая за это пирожок или яичко. А когда вам соседка подарила цветок жасмина, а вы пришли домой счастливая, то мама вам сказала, чтоб больше цветочки не брали, а просили хлеба. Это очень напоминало рассказы моей мамы о послевоенном детстве, поэтому я хорошо это запомнил.
