Долгое время куколка находится в состоянии забытья. Потом она начинает поедать гниющую в «шапке» плоть и изменяться. У нее вырастает по четыре небольших зубца с каждой стороны тела. С их помощью она распиливает кокон и появляется на свет уже как новое существо. Вскоре зубцы вырастают до размера полноценных конечностей — и тогда особь занимает свое место в ряду взрослых представителей паучьего племени.
Пауки были искусными инженерами, система созданных ими прудов покрывала всю планету Аранеа. С помощью своих шелковых запруд, плотин, дамб и перемычек они контролировали воду этого мира. Пауки относились к прибрежным существам и поэтому должны были поддерживать определенный уровень воды.
Шелковые перемычки делили озера и пруды на небольшие участки. Одни участки густо заросли сине-зеленой растительностью и выглядели как пышные луга. Другие, смежные с ними, поражали кристальной чистотой воды. Пауки сеяли семена и собирали урожай. По верху некоторых крупных плотин проходили стягивающие канаты более дюйма толщиной. Скарбл прикинул, что для изготовления такого каната требовалось не менее семи миллиардов шелковых нитей.
Скарбл развалился на шелковом краю одного из таких водоемов, наблюдая за мириадами пауков и слушая их щебет. Потом их экспертная команда исполнила некие ритуалы в бассейне, после чего вода в нем стала абсолютно прозрачной и словно приглашала испить ее.
— Благодарю, — сказал Скарбл, наклонился к воде и сделал большой глоток. Затем растянулся на шелковом берегу и задремал.
Ему снилось, что идет снег, но снег необычный, приятный. Он был непохож на земной снег и совсем непохож на колючий снег Монашей планеты или на голубой смертоносный снег на Аресторе. Это был теплый снег, пушистый, искрящийся, а снежинки походили на крошечные кометы с хвостами. Теплый снег укутал Скарбла с головы до ног сияющим светом.
Он проснулся и понял, что это был не сон. Пауки покрыли его тело тонкой паутиной и шелком, как дети на пляже засыпают друг друга песком. Они выстреливали через него шелковые нити, словно миллионы узких лент серпантина. Это был званый прием в его честь; пение пауков достигло точки ликования.
Скарбл хотел поднять голову, но обнаружил, что не может этого сделать. Тогда он покорно расслабил мышцы. В состоянии покоя было что-то новое. Спал он или бодрствовал, ощущение было одним и тем же. Приятное времяпрепровождение несмотря ни на что. Так приятно быть одурманенным… быть что? Тревожная мысль закралась Скарблу в голову, но он прогнал ее. Она закралась вновь и устроилась, словно маленький черный зверек, на краю его золотой грезы.
Почему он не мог поднять голову?
Скарбл подавил поднимающийся приступ паники.
— Эй! — крикнул он. — Вы засыпали меня слишком сильно чертовым песком. Веселье — хорошо, но должна быть мера.
Однако, в отличие от песка этот материал не был сыпучим. А может, происходящее — лишь легкий полуденный сон, который вот-вот ускользнет прочь. Увы, нет. Это была суровая полуденная реальность. Пауки привязали его к земле миллионами шелковых уз, так что он не мог двинуть ни рукой, ни ногой.
Маленькие любвеобильные твари одурманили его, отравив питьевой бассейн. Привкус во рту напомнил ему о валящих с ног каплях, которые, бывалыча, раздавали в Нью-Шанхае бесплатно, как воду.
Пение пауков усложнилось. В нем выделилась тема великой перемены: мотивы одного мира, чахнущего и исчезающего, сменялись мотивами другого мира, нарождающегося. Золотистый дневной свет Аранеа пошел на убыль. Скарбл наслаждался роскошным наркотическим сном дольше, чем ему казалось. Вконец утомленный борьбой с путами, он провалился обратно в сон; а пауки продолжали трудиться всю ночь.
Первое, что увидел Скарбл на следующее утро, — краем глаза, потому что не мог повернуть голову, — пауки, тянущие в его сторону большой золотистый шар. Они кантовали его с помощью канатов, закрепленных на верхушках кронблоков. Пауки перемещали шар на некоторое расстояние, потом переустанавливали оснастку и двигали шар дальше.
В коконе из шелка лежал мертвый пес Кион. От него исходило невыносимое зловоние. Пес был не только мертвый, но и сильно разложившийся, почти жидкий под густой шерстью.
Скарбла охватил приступ тошноты, но он уловил суть происходящего. Будучи натуралистом, он знал, что ярость — неестественная реакция для мира животных, а убийство и разложение — естественные явления. Однако Кион был не просто собакой, он был другом.
Скарбл не имел возможности повернуться, чтобы разглядеть находящееся позади его головы, там, где пауки трудились над чем-то всю ночь. Теперь он догадался, что это было: сетка, капюшон наподобие монашеского, крышка его собственного кокона. Он с ужасом осознал, чей труп они закатывали сейчас в эту крышку, и каким образом крышка будет присоединена к его кокону. Все произошло стремительно.
Крики Скарбла утонули в почти жидкой массе; они звучали барабанообразно у него в ушах, как будто шли из-под воды, и органично слились с музыкой пауков, которая как раз предназначалась для этого вопящего вокала.