Огромный Джордж Махун одним мощным ударом сбил с ног огромного (больше себя ростом) мертвеца Головореза Крэга. Затем он приставил острие нагеля (конечно, Элтон, они выгрызли всю сердцевину этой штуковины, но что тут поделаешь?) к сердцу Головореза и крепко ударил по нему тяжелым молотом. Но деревянный нагель разлетелся на щепки и куски источенного червями (или призраками) дерева.
— Ладно, оставим его так, — сказал Махун, — я не знаю другого способа убивать мертвецов.
Шесть членов экспедиции погрузились в капсулу и взлетели. Внизу они увидели свой оставленный корабль, который на глазах рассыпался в прах, оставшись существовать лишь в виде силуэта корпуса и общей схемы. Он стал еще одним знаком-космолетом на напоминающей циферблат равнине, носившей название Долина старых космолетов. Эти очертания старых космических кораблей оказались самими старыми космическими кораблями. Должно быть, они послужили призракам отличной пищей.
— Берите судовой журнал! — жалобно воскликнул Джордж Махун. — Я просто чувствую, как быстро все это ускользает из моей памяти! Пусть каждый вырвет из журнала страницу и пишет как можно скорее. Давайте же, пока с нами не произошло то же, что и с нашими предшественниками.
— Нет смысла горевать, что ни в одной ручке не оказалось ни чернил, ни пасты, — «барабанным» голосом произнесла Селма. — Не стоит сокрушаться по поводу того, что электронная запись тоже невозможна. Вкусы медведей-воришек необъяснимы. В старых судовых журналах, помнится, было несколько строк, написанных не чернилами. Если мы все примемся быстро писать, у нас может получиться больше, чем несколько строк. Мы сумеем даже дать объяснение случившемуся, пока вся эта история еще не совсем испарилась из нашей памяти.
И все члены экспедиции вскрыли себе вены и принялись исписывать длинные страницы судового журнала собственной кровью. Кровь еле текла — из нее было изъято столько свободно циркулирующих веществ, что она стала вязкой и клейкой. Но они не сдавались. Они записали объяснение происходящему на планете, хотя потом, когда им показывали их записи, едва могли вспомнить, как это сделали.
Объяснение тому, что происходит на планете медведей-воришек было необходимо. Поскольку, как однажды сформулировал великий Реджиналд Хот: «Аномалии — это непорядок».
Вот это объяснение и приведено здесь примерно в том виде, в каком оно было записано в судовом журнале липкой и тягучей кровью.
Странно, что, будучи жаворонком по натуре, он проснулся в подавленном состоянии. Он пытался разобраться, почему, и не смог.
Будучи человеком здоровым, он не стал отказываться от здорового завтрака. Для этого он был недостаточно подавлен. Он слушал мелодичный голос темноволосой девушки. Она частенько завтракала в заведении Кэхила со своей подругой.
Виноградный сок, ананасовый сок, апельсиновый сок, яблочный сок… почему люди смотрят на него с недоумением — только потому, что он берет на завтрак четыре-пять сортов сока?
— Агнес, это было ужасно. Я была похожа на мешок грязно-зеленого цвета, набитый скунсовой капустой, клянусь. А мои волосы выглядели как туалетная швабра. Я чуть не умерла от тоски. Просто невозможно, чтобы кто-то чувствовал себя так плохо. Не могу забыть эту картину. Весь мир как нижняя часть сгнившего бревна. Хотя нет. Это было не просто скопление существ. Это была куча мала. Никто не заслуживает того, чтобы жить в таком мире. Он все еще у меня перед глазами…
— Тереза, это всего лишь сон.
Сосиски, всего четыре маленькие связки. Неужели люди считают его обжорой только из-за того, что он заказал четыре порции сосисок? Кажется, не так уж много.
— Моя мама превратилась в монстра, свинообразное животное, покрытое бородавками. Но все равно я узнала ее. Как могла моя мама выглядеть бородавчатой свиньей и при этом оставаться моей мамой? Она же опрятная!
— Тереза, это всего лишь сон. Выбрось его из головы.
Удивленные взгляды, которые человеку приходится терпеть, позволяя себе десяток оладий на тарелке! Что с этими людьми, которые называют четыре оладьи невероятной кучей? И что необычного в заказе четверти фунта хлеба? Лучше, чем двадцать маленьких кусочков, каждый на отдельной подставке.
— Агнес, глаза у всех были выпученные, как у насекомых. И мы воняли! Мы были раздуты, и все время шел дождь, едкий зеленый дождь, который вонял, как слово из пяти букв. Ох, подруга! Волосы торчали у нас отовсюду, где не было бородавок. Мы разговаривали, как охрипшие вороны. По нам ползали паразиты. Я чувствую зуд только при одном воспоминании об этом. А неприличные части сна я не стану рассказывать вообще. Никогда в жизни не испытывала такого отвращения. Не знаю, как я проживу день.
— Тереза, лапушка, почему какой-то сон так сильно тебя расстроил?