Вечером люди продолжили разговор вдалеке от машин: теперь они могли делать любые предположения, не боясь быть отмеянными.
— Давайте вытянем случайную карту из колоды, как карта ляжет, так и поступим, — предложил Луи Лобачевский. — Возмем на этот раз интеллектуальный переломный момент чуть более поздней истории, внесем изменение и посмотрим, что получится.
— Я предлагаю Оккама,[30] — сказал Джонни Кондули.
— Почему? — спросила Валерия. — Ведь он — последний и самый малоизвестный из средневековых схоластов. Как может то, что он сделал или не сделал, повлиять на течение истории?
— Согласен, — поддержал Григорий. — Оккам приставил бритву к своей сонной артерии. И вскрыл бы ее, если бы ему не помешали. Хотя… во всем этом есть какая-то неувязочка. Как ложное воспоминание, словно у истории с бритвой есть иной смысл, а номинализм Оккама значил нечто иное, а не то, что сейчас.
— Конечно, давайте позволим ему вскрыть сонную артерию, — согласился Вилли. — Вот и узнаем ценность номинализма и посмотрим, насколько глубоко способна резать бритва Оккама.[31]
— Так мы и сделаем, — согласился Григорий. — Наш мир превратился в жирного лентяя, он пресыщает, он докучает мне по вечерам. Мы выясним, являются ли интеллектуальные воззрения реальной силой. Детали операции оставим Эпикту, но поворотным моментом, на мой взгляд, можно считать 1323 год. Джон Люттерелл приехал из Оксфорда в Авиньон, где в то время размещался папский престол. С собой он привез пятьдесят шесть тезисов из оккамовских «Комментариев к Сентенциям Павла» и предлагал их заклеймить. Хотя их не осудили прямо, Оккам все же подвергся серьезной критике, от которой так и не оправился. Люттерелл доказал, что нигилизм Оккама — не более чем «ничто». Идеи Оккама увяли, прокатившись невнятным эхом по мелким площадкам Германии, где он путешествовал, проповедуя свою теорию, хотя ему уже не удавалось сбывать ее массово. А между тем его мировоззрение могло бы пустить под откос целый мир, если, конечно, интеллектуальные воззрения могут выступать как реальная сила.
— Уверен, нам не понравился бы Люттерелл, — сказал Алоизий. — Без чувства юмора, без искорки в глазах, зато всегда прав. А вот Оккам — другое дело. Он ошибался, да, но устоять перед его обаянием было очень трудно. Возможно даже, что, развязав Оккаму руки, мы уничтожим мир. Развитие Китая замедлилось на тысячи лет из-за мировоззрения, которое оккамовскому и в подметки не годилось. Индия погружена в странный гипнотический застой, который называют революционным, но при этом не происходит никаких изменений, — она загипнотизирована мировоззрением. А вот мировоззрение, подобное оккамовскому, еще ни разу не получало шанс распространиться действительно широко.
Итак, они решили, что бывший канцлер Оксфордского университета вечно больной Джон Люттерелл должен подцепить еще одну болезнь по дороге в Авиньон, куда он направлялся в надежде покончить с ересью Оккама, пока она не заразила мир.
— Пора бы уже и начинать, люди добрые, — прогрохотал назавтра Эпикт. — Моя часть работы состоит в том, чтобы остановить человека, следующего из Оксфорда в Авиньон в 1323 году. Ну, проходите, располагайтесь, и давайте приступим. — Огромная, словно отнятая от морского змея голова Эпиктистеса запылала всеми цветами радуги, когда он пыхнул разветвляющейся на семь рожков драконо-сигарой, наполнив комнату необычным дымом.
— Все приготовились лицезреть перерезанное горло? — насмешливо спросил Григорий.
— Пусть режет, — проворчал понтифик Диоген, — хоть я и не верю в результат. Вчерашняя попытка потерпела фиаско. Мне трудно представить, что какой-то английский схоласт, оспаривавший около семисот лет назад в итальянском суде во Франции на плохой латыни пятьдесят шесть пунктов ненаучных абстракций другого схоласта, может послужить причиной масштабных изменений.
— Мы усовершенствовали условия опыта, — сообщил Эпикт. — Мы отобрали проверочный текст из «Истории философии» Коплстона.[32] Если наша попытка принесет плоды, текст изменится у нас на глазах. Так же как и все остальные тексты и мир в целом.
— Здесь собрались лучшие умы человечества, — напомнил Эпиктистес, — десять человек и три машины. Запомните, нас тринадцать. Это может быть важно.
— Следите за миром, — сказал Алоизий Шиплеп. — Я говорил это вчера, но повторю еще раз. Мы сохранили мир в нашей памяти и теперь наблюдаем за ним. Изменится он хоть на йоту, и мы это сразу поймем.
— Дави на кнопку, Эпикт, — распорядился Григорий Смирнов.
Из механических глубин Ктистек-машина Эпиктистес выпустила аватара — полуробота, полупризрака. В один из дней 1323 года на полдороге из Менде в Авиньон, что в древнем округе Лангедок, Джона Люттерелла сразила неизвестная болезнь. Его отвезли на небольшой, затерянный в горах постоялый двор. Возможно, там он и умер. Во всяком случае, до Авиньона он не добрался.
— Ну как, Эпикт, сработало? — спросил Алоизий.
— Давайте взглянем на свидетельства, — предложил Григорий.