Время и комната полностью

Афина (кладя ему палец на губы). Не хочешь в крае детства твоего вранье оставить? Ты, верно, научился этому, когда стреноживал лошадей. Рано пробудили в тебе пастухи страсть к обману и к басням. Мы оба знаем высоко искусного притворства цену. Ты первый средь людей, коль надобно мозги запудрить речами под видом состязанья. Я же (сбрасывает плащ с плеч) знаменита прозорливостью и разумом, дающим пользу.

Одиссей. Ментор^{74}, родимый! Так это ты, мой друг? Предстаешь предо мной юным, нежным, словно мальчик…

Афина (прижимаясь к нему). Сколько надо времени еще, мой воин, чтоб ты дыхание богини ощутил?

Одиссей. Афина Паллада… Ах, играешь ты усталостью моей.

Афина. Вздыхаешь ты при имени моем? Хотя я сторону приняла твою в последний раз у феаков. И эти подношенья сделали они по воле и влиянью моему. И вот теперь я здесь, чтобы поведать о страданьях, которые тебе на родине предстоят.

Одиссей. Непросто узнать тебя сразу, небесная жрица.

Афина. Я дальняя звезда, и правила я верно. Домой ты должен был вернуться, а спутников всех потерять. Это я знала с самого начала. Только из-за бесконечных штормов, к тому же в соревнованьи с Посейдоном пришлось мне отступить. Я не хотела, чтоб зять мой сделался моим врагом, который преследует тебя с неутолимым гневом, и, как мне кажется, справедливо, ведь ты же выколол глаза любимому сыну его, Полифему^{77}. Иди, родину твою тебе открою. Я покажу тебе Итаку. Смотри и верь своим глазам. (Туман рассеивается.) Там Форкинская^{78} гавань, посвященная морскому старцу… знакомые места? Хлеб и вино в избытке, роскошные луга для коров и овец. Леса полны источников святых, что никогда не высыхают.

Одиссей. Моя страна! Это моя страна. Я думал, ее уж больше никогда мне не увидеть. На родине я, Одиссей, которому досталось столько мук и который сам зла столько совершил! Благоговейно целую землю-хлебород, любимейшую из всех земель.

Афина. Теперь довольно. Другой, наверно, странник, который бы счастливо добрался домой, стремился б сразу повидать жену и сына. Но о своей жене предпочитаешь ты не задавать вопросов, чтоб не погрузиться в бесконечную печаль.

Одиссей. Пенелопа?

Афина. Как спрашиваешь ты? Утехи на ложе Цирцеи^{79} так затуманили твой разум, что ты супруги имя позабыл?

Одиссей. Пенелопа. Я уж подумал было. Итак, мне предстоит несчастье Агамемнона и кровавое злодеянье, как в дому Атридов^{80}.

Афина. Три года уж и боле бесчинствует в твоем дому шайка женихов, предлагая себя на выбор твоей многоумной жене. Аристократы молодые с континента, с Итаки и прочих островов. Домогаются руки прекрасной, вечно опечаленной царицы и надеются женитьбой заполучить твое отечество себе. Ужасное межцарствие. Но ты вернулся и положишь этому конец.

Одиссей. Я думал, намаялся я по завязку, ослаб от изнурительной дороги и все закончилось счастливым возвращением домой. Время пришло для блаженных снов и для мирной болтовни о подвигах и страданиях моих.

Афина. Но не прежде, чем она освободится от дурного окруженья, великодушная жена. Ни на миг она не покидала дом, в котором годы юности ее прошли и несчетные ночи без любви, в слезах. Женихов удерживала хитростью она, так что цели не достиг никто. Оказалась стойкой, но и гибкой. Обещала каждому немного, но чересчур ни одному. Но мысли ее в действительности были заняты другим.

Одиссей. Ты, жрица, Божество с совиными глазами, измысли план, а я его исполню. Коль пособишь ты мне, я думаю, похотливые мужи будут скоро валяться на земле в своей крови и потрохах. С какой охотой нагроможу я гору трупов, будь их хоть более трехсот!