Антиной. Прилежен ты на диво, свинопас, добросердый дурачина. Гостей все новых к нам из города зазываешь. Охотно приветствуем мы чужеземцев в доме. Но не вечно же таких, которые нам в тягость. Полезен порой бывает чужеземец, знаток ремесел: мастер-плотник, врач на случай многочисленных недугов наших, певец волшебный с Кипра иль из Египта, быть может, даже провидец даровитый, которому уже известен Пенелопы новоизбранный супруг?
Телемах
Антиной. А, Телемах, от Атридов возвратясь! Добро пожаловать. Как мы рады видеть тебя вернувшимся благополучно и на вершок прибавившим еще!
Телемах. Подай ему! Так как я тут в доме отдаю приказы, позволения ни у кого просить не надо. Я пересчитывать не стану.
Антиной. Как смело, чертовски смело, мой юный лев! Тебе Елена вставила стальные позвонки, что ты вознес так мужской свой норов? Кто б мог подумать! Если все ему такой вот кус отвалят, как и я, то и трех месяцев ему не хватит, чтоб проглотить его, — но на дворе, пожалуйста, чтобы обжора грязный всем остальным не испортил аппетит… Знаешь, попрошайка, как мы тут мыслим: безобразное само по себе уже достойно уничтоженья.
Одиссей. Ты ведь тот, кто средь итакийцев достойным преемником Одиссея слывет. Благороднейшим средь прочих женихов. И верно: ты на царя похож. Сразу видно. Поэтому ты должен мне отвесить кусок получше остальных. Я расскажу тебе за это сон, посланный мне Богом из времени, которое еще неведомо сокрыто в звездах. А видел я ужасный праздник в честь ложного царя. Преступник стоял среди пирующей толпы. Вокруг сидели, в тесноте сплетясь, сплошные тени, проходимцы любого сорта. Сам же кровопийца выделялся бледностью лица, слабый свет над ним струился: как будто труп он был, восставший только что из гроба. Волосы, зачесанные набок, лоснились жиром, глаза пучились под мрачными бровями. Окружал его оцепеневший ряд фигур. Завернутые в простыни, лежали вкруг бедер его как серое безжизненное море. И опустился он, главарь, медленно, медленней не бывает, в людское море, и морем этим поглощен он был. Затем последовали во сне моем другие странные химеры, дикое мерцанье. Маски с окровавленными ртами летели с криком через зал. Лжепопутчикам фальшивого царя они как будто приросли к лицу. Они со злобой отдирали клочья кровоточащей кожи, от плоти отрывали едкую личину. Некоторые уж задыхаться стали под маской, пытаясь без правителя жить в справедливости и мире. Такое по ночам творится с человеком: владыка-сон его в те или другие направляет ворота — возвращение домой иль заточенье. Прочь гонит его в хаос или в пустыню. Или назад, в безмятежно праведную жизнь…
Антиной. Кто к нам послал сей мрачный призрак, чтоб трапезе мешать? Стань там посередине, ты, чудовище. Подальше от стола. Ты самый наглый попрошайка, какого я когда-либо встречал. Сочувствие других к тебе — дешевка, раздаривают то, что им не принадлежит. От меня ты не получишь ни шиша.
Одиссей. Как? Ни шиша? С лица он царь, а жадный, как кожевник. Хозяин со своего ж добра у него не получил бы и полушки. Зато сам жрет без всякой меры. Садится за столы в чужих домах без приглашенья.
Антиной. Одно мне ясно: этот зал с такой помпой ты не покинешь, с какой вошел!
Одиссей. Это лишь желудок, пустой как барабан, проклятый, который мне чертовски досаждает. Он, грохочущая прорва, тому виной, что предводитель женихов пришел в такую ярость. Я думаю: коль эринии{89} есть, стоящие за нищих, тогда тебя настигнет это, Антиной, еще до свадьбы найдешь ты смерть и тлен.
Антиной. Заткнись! Выродок забугорный! Жри и молчи. Сядь иль проваливай. Иначе, боюсь, тебя ребята схватят в доме и поломают кости.
Агелай. Не надо кипятиться, Антиной. Швыряться в бедного бродягу — какой позор. Что, если б он был богом, посланником небес? Боги часто посещают наши города, в немыслимых обличьях, смахивают на вшивых чужеземцев и тайно проверяют, кто высокомерен, а кто праведность блюдет.
Пенелопа. Свинопас, приведи ко мне чужеземца, над которым там издеваются что есть силы. Того, который, по твоим словам, рассказывает, будто Одиссея собственными глазами лицезрел.
