Хельма. Потому что она тебе опротивела. Потому что тебе все опротивело. Даже звезды. Поэтому ты практически ничего больше и не помнишь. Просто для тебя всего этого оказалось чересчур много.
Вольф. Звезд для любого человека чересчур много.
Хельма. А в древности? Первобытные люди? Ведь они как-то с этим справлялись. Выдумывали всякие легенды, сказки — лишь бы звездный небосвод не обрушился им на головы.
Вольф. День какой сегодня?
Хельма. Вторник. Среда.
Вольф
Хельма. То ли вторник, то ли среда.
Вольф. А поточнее нельзя? Вечно мне приходится гадать!
Хельма. Но я сама точно не помню.
Вольф. Ты видишь, с тобой почти невозможно условиться даже о таких близлежащих понятиях, как день текущей недели. И ты хочешь, чтобы я рассказывал тебе о столь отдаленных во времени феноменах, как Великая французская революция.
Хельма. Когда-то ты умел рассказывать о Великой французской революции столь доходчиво и наглядно, словно она произошла вчера.
Вольф. Нельзя извращать дух и суть Великой французской революции, излагая ее так, словно она произошла вчера. В том-то и дело, что она произошла не вчера.
Хельма. А когда? Когда же она произошла? Ну, когда?
В одна тысяча лохматом, да? В одна тысяча лохматом! Это теперь твоя любимая присказка!
Вольф. Моя любимая присказка? С каких это пор?
Хельма. С давних пор! С давних!
Вольф. Точнее! С каких именно?
Хельма. С тех пор, как ты ничего не соображаешь. С тех пор, как мы ничего не читаем. С тех пор, как мы никуда больше не ездим. С тех пор, как мы давно уже не вместе.
Вольф. А точнее!
Хельма. С тех пор, как ты однажды спутал Демулена с Дантоном{30}.
Вольф. Ага! Вот это ты запомнила. И это всё, что ты смогла усвоить из Великой французской революции…
Хельма. Но как же мне было это не запомнить? Стоило тебе допустить эту маленькую промашку — и все твои разглагольствования о Великой французской революции умолкли раз и навсегда.
Вольф. Спутать Демулена с Дантоном — это, к сожалению, уже не маленькая промашка…
Хельма. Господи Боже мой! Велика разница! А в чем там между ними дело? Расскажи-ка. Что там с ними обоими стряслось, а? Ну?
Вольф. Я их перепутал…
Хельма. Вот! И это всё, это единственное, что ты еще помнишь об этих… об этих твоих идиотах!
Учтивец. Представляешь: от переносицы — и веером. Еще раз тебе говорю: не принимал я никаких таблеток, а мигрень такая — даже моргнуть страшно. Говорю тебе: у меня сто лет голова не болела, я забыл, что такое мигрень…
Первенец
Учтивец. Что, не видишь, что ли? Вон, веко набрякло.
Все мускулы лица напряжены, почти до судорог. Вот тут, за ушами, стучит. И все это к мозгу, к мозгу…
Первенец. Ты подозреваешь у себя что-то конкретное? Так-так, лицевой нерв, э-э, прости… значит, у тебя иногда все лицо как бы тяжелеет, верно?
Учтивец. Да, я подозреваю что-то конкретное.
Первенец. А-а, значит, все-таки подозреваешь…
Учтивец. Да, подозреваю. Если это то же самое, что у меня было с руками, вот тут…
Первенец. А что у тебя было?
Учтивец. Да говорю же тебе: с руками. Я думал, все, больше не выдержу. Орал, кричал, требовал: «Отрежьте! Ампутируйте к чертям! Я так не могу больше!». Я в клинике Штирмайера лежал. Потом выяснилось, что как раз это и было ошибкой. Они там только колют, лошадиными дозами. Теперь-то я точно знаю. Знаешь, почему они не меняли мне повязку? У них не было бинтов. У них было недостаточно бинтов, чтобы сменить мне повязку. Честное слово. У тебя, конечно, тоже нет адреса? Адреса хорошего врача у тебя нет?
Первенец. Ау кого ты тогда был, с руками?
Учтивец. Если это то же самое, что я подозреваю, то же самое, что было с руками, всё, тогда хана. Полный каюк.
Первенец. А за границей ты не был?
Учтивец. За границей? Да нет, нет. Это совсем другое.
Первенец
Учтивец. Политики вон без конца по заграницам разъезжают.
Первенец. Они-то, конечно, разъезжают. Но их и охраняют куда лучше, чем нас с тобой, — так у какого ты был врача?
