Время и место полностью

Мирон будто стеснялся своих родителей. Всегда норовил поскорей утащить Антипова к себе. Половину его комнаты занимал обширный диван, покрытый ковром, на этом диване Мирон проводил большую часть времени: тут он валялся с книгами, тут размышлял, лежа навзничь, закинув ногу на ногу и куря трубку, тут по ночам, а то и днями происходило нечто, о чем Аптипов не хотел думать. На диване впритык к стене лежало несколько подушек. Мирон говорил, что устраивает из подушек комбинации. Антипов не желал об этом знать. Здесь же на диване Мирон иногда работал – лежа на животе, писал карандашом в больших блокнотах, которые ему доставал отец. И здесь он сразу же развалился, как турецкий паша, подмял под себя подушки, запалил трубку и приготовился слушать – Антипов не утерпел и напросился прочесть десять страниц рукописи, незаконченный рассказ. Всего будет страниц двенадцать. Так, ерунда, ничего серьезного, для газетки «Молодой москвич». Сусанна Владимировна сосватала. У нее там знакомый, некий Ройтек, недурной мужик. Спрашивается: если ерунда, зачем читать в двенадцатом часу ночи? Этой странности никто не заметил: ни автор, палимый изнутри единственным желанием п р о ч ит а т ь, ни хозяин дома, такой же воспаленный сочинитель, полагавший, что и он может вскоре, возможно, этой же ночью обрушить на гостя одну, две главы новой повести. Теперь уж он имел право на такой немилосердный поступок. Однако одно задело хозяина – почему Сусанна сосватала с Ройтеком Антипова, а не его, ведь должно было быть наоборот.

И, пока Антипов читал свои десять страниц, хозяин дома предавался размышлениям, как быть с Сусанной дальше и стоит ли, собственно, быть д а л ь ш е? В том, что Ройтека пронесли мимо, проявлено неудовольствие. Не приговорен же он к Сусанне, как раб к галере? Он человек вольный. Впрочем, не безгранично. От Сусанны можно освободиться, но от Сусанны Владимировны – опасно, да и нельзя.

Когда Антипов закончил чтение – Мирон почти ничего не понял, слушал вполуха, что-то о детстве, лирическое, с рекой и лодкой, – Мирон спросил:

– А что такое Ройтек?

– Ройтек? – переспросил Антипов. – Он завотделом. Мужик деловой, авторитетный, мне понравился. Разговаривал вежливо. Если, говорит, принесете к середине марта, попадете в мартовскую литстраницу. Да ну, ерунда! Я не верю. И газетка чахленькая.

– Это верно, – сказал Мирон. – Газетка чахленькая. Если уж начинать, то где-то по-крупному. А тут все равно что нигде.

«Завидует», – решил Антипов. И спросил:

– Ну, а как тебе рассказик показался?

– Рассказик-то? Да рассказик подходящий. В самый раз для них. Чахленький.

Антипов хмыкнул. Ему самому, когда читал, рассказ понравился очень. «Вот так и надо! Я нашел что-то важное, – думал Антипов, обрадованный. – Недаром Мироша загрустил».

Мирон опять вскипятил чайник, принес в комнату; пили, разговаривали, спать не хотелось. Мирон допытывался: отчего ссора с Валерием Измайловичем? Он словно что-то почуял. Антипов отвечал глухо, желания рассказывать не было. Мирон приставал: как же так? Ведь он тебя любил? Приглашал в консерваторию? Давал деньги в долг? А вот так, пришлось дать по морде, оказался скотиной. Говорить о Валерии Измайловиче было несносно, зато хотелось рассказать, однако боялся, про Наташу. Ведь Мирон сердцеед, знаток, женщины к нему льнут – так он рассказывал о себе, Антипов безоговорочно верил. Мирон мог бы дать нужный совет, в чем Антипов нуждался. Ах, нет, нет! Не в совете дело, черт с ним, с советом, просто поговорить, открыться, выпустить пар... Томила охота исповедаться... Может, с этой тайной надеждой он и прибежал ночевать к Мирону, а не к тетке Маргарите... Но удерживало вот что – теперь-то Антипов знал! – Мирон человек легкомысленный, злокозненный, ради красного словца погубит родного отца, и тут была ловушка. Мечась между соблазном и страхом ловушки, Антипов во втором часу ночи стал все же помимо воли склоняться к соблазну. Он глухо пробормотал, что у него есть сейчас о д и н к а д р, который, вероятно, вполне может быть, хотя и не точно, но довольно реально, не так уж плох.

– Для чего? – спросил Мирон.

– Ну, для любви, разумеется.

– Для любви или для плотских наслаждений?