Время и место полностью

Она села на диван, положила на колени тряпку. Вошла седая женщина с папиросой во рту, глянула черным пронзительным оком и сказала: «Саночка, не забудь, что придут гости». Сусанна Владимировна кивнула и, подождав, пока женщина выйдет, сообщила шепотом: получено неприятное письмо. На имя директора. От некоего Селиманова, соседа по квартире. Он информирует, что Антипов – сын врага народа, сам враг народа, что мать его вернулась из заключения и живет без прописки в Москве. Верно это или оговор? Антипов сказал: верно.

– Почему не написали, Шура, про отца? – шепотом ужаснулась Сусанна Владимировна.

– Потому что меня бы не приняли,– шепотом ответил Антипов. – И потому что он не враг, понимаете?

– А что ж теперь делать, Шура, милый? Отдавать это письмо нельзя. Вас немедленно исключат. Хорошо, что оно попало ко мне, а не к Лене. Я его скрою. Может, все и обойдется. Ладно. Выброшу его, к чертовой матери, порву на мелкие кусочки. Хорошо?

Она всматривалась в него с испуганным и жадным вниманием, будто от его ответа все зависело. Но Антипов не знал, как поступить. Наверное, порвать на мелкие кусочки лучше всего. Он видел, под вырезом халата клубилось белое, полное, пышное, без возраста, что Сусанна Владимировна позабыла прикрыть, но не замечал и не понимал того, что видит. Мысли гнали его домой. Тот сказал: тепло, светло и мухи не кусают, и от этого случилось непоправимое. Потому что мухи кусают, иногда смертельно. Например, муха цеце.

– Кто этот Селиманов?

– Никто. Где-то вкалывает. Я его недавно побил. Теперь, наверно, побью как следует.

– Нет! Вы с ума сошли! Вы и меня погубите, и себя. Ни в коем случае. Я страшно рискую...

– А для чего рассказали?

– Для того, чтоб вы знали. Надо знать. Я попробую скрыть, но человек особой злобности захочет проверить результаты и напишет еще раз. Какого рода эта сволочь, особо злобная или так себе, средне?

Антипов вспомнил тоскливое, собачье выражение глаз Валерия Измайловича и сказал:

– Средне.

Провожая до двери, Сусанна Владимировна вдруг, всхлипнув, ткнулась лбом в плечо Антипова, зашептала:

– Господи, как мне вас жаль. У меня брат в таком же положении. – И громко, обычным властным голосом, каким разговаривала в канцелярии: – А Роме Ройтеку в редакцию позвоните сейчас же! Там нужны поправки! Желаю успеха!

Антипов вышел на улицу, пересек бульвар, сел в трамвай, который шел в сторону Чистых прудов, при этом толком не соображал и даже забыл, куда едет. Он сел в трамвай для того, чтобы куда-то поехать. И так наугад он поднялся на третий этаж шумного грязноватого старого здания, которое недавно вызывало трепет, а теперь он двигался по его коридорам машинально, не глядя по сторонам, и ткнулся в беленую, как в больнице, хлипкую дверь в полустеклянной перегородке в конце коридора. Ройтек был кудлат, седовато-рыж, но молод, краснощек, вострый нос вскидывал высоко, смотрел через очки цепко, разговаривал быстро, трубку держал криво в углу рта, что придавало лицу лихое, несколько ковбойское выражение. Ничуть не удивившись появлению Антипова и не сказав ни слова приветствия, даже не предложив сесть – что не было, разумеется, проявлением грубости или неуважения, а означало лишь крайнюю, обыкновенную в газете степень занятости, к чему молодой литератор должен безропотно привыкать, – Ройтек тут же протараторил категорические требования: сократить вдвое, убрать описание реки, убрать смерть родителей, ввести отъезд на стройку. И, наконец, плавание должно стать прощанием. Если будет готово за два дня, пойдет в мартовскую «страницу». Почему-то Антипов понял, что возражать бесполезно, следует сказать «слушаюсь!» и бежать опрометью делать исправления. Но как можно сокращать и переделывать рассказ ни о чем? Кроме того, Антипов никогда не уезжал на стройку и не знал, как это происходит.

– Какое прощание вы имеете в виду? – спросил Антипов. – Героя с девушкой?

– Пожалуй, нет. Пусть уезжают оба. Сделайте так: они уезжают на стройку оба. Прощание с родными местами.

Антипов в ошеломлении мял рукопись, сворачивал ее, разворачивал, не находя сил ни уйти, ни сказать что-либо решительное. Наконец пробормотал:

– По-моему, это значит уничтожить рассказ...

– Почему же? – спросил Ройтек и, вынув трубку из угла рта, но держа рот по-прежнему криво, выпустил дым в лицо Антипова.

– Роман Викторович, есть вещи, которые не поддаются... – Антипов продолжал стоять, хотя надо было бы уйти. Ройтек вновь окатил его струей дыма. Антипов подумал: он меня выкуривает. Бальзак говорил: в искусстве главное – выдержка. Выдержка, о которой чернь не подозревает. Глухо, но с неожиданным упрямством Антипов проговорил: – Понимаете, Роман Викторович, этот рассказ н и о ч е м. Его надо принимать или не принимать. Не все поддается переделке.