– Ласик! Ничего не бойся. Я буду с тобой, буду за тобой ухаживать. Ты хочешь, чтоб я осталась с тобой в Москве? Нет? А поехать с нами в Камышлов? Поедем в Камышлов, Ласик, хорошо? Нет. Ничего не хочет... Погоди, хочешь тут остаться одна? Совсем одна? А кто будет тебе помогать? Думаешь, Зоя или Софья Александровна смогут приходить каждый день? Это бред, Ласик, это невозможно...
В пол наверху опять стали бухать. Похоже было, что бьют топором. Внезапно всунулась женская голова в очках, очень низко, будто женщина была карлица или ходила, согнувшись в три погибели, и прошелестела скороговоркой:
– Анисимовна, чего скажу: товарищ Сталин будет выступать нынче вечером! И даст приказ уходить с Москвы!
– Закройте дверь! – не своим голосом закричала Ольга Анисимовна.
– Не терпится, чтоб мы уехали, – сказала Оля. – Будет тут шуровать. В первую очередь заберет, конечно, мясорубку. Она на нее давно зарится. Ничтожество!
– Мясорубку я возьму, – сказала Ольга Анисимовна.
– Еще чего!
– Нет, мясорубку возьму непременно. Ты не спорь, мясорубка – необходимая вещь.
– А я такую тяжесть таскать не намерена.
– Хорошо, буду таскать я.
– Мама, ты страшно наивная. Во-первых, в Камышлове не придется жарить котлеты, во-вторых, мы никуда не поедем. Я слышала сегодня, в Москву прибывают огромные войска из Сибири. К празднику немцев наверняка отгонят, это точно.
– Если бы... – Ольга Анисимовна села к столу, подперев седую старую голову рукой, и глядела в окно. Там шел снег. Он выпал невероятно рано. Это что-нибудь да значило. Я подумал: хорошо, что небо закрыто тучами, налета не будет.
– В Москве теперь морские зенитки, – сказал я. – Они бьют очень далеко, чуть ли не на десять километров.
– А знаешь, Андрюша, мама была совсем не плоха месяц назад. Она еще ходила, правда с трудом, – сказала Ольга Анисимовна.
– Как она ходила, мамочка? Пять шагов по комнате?
– Нет, ходила все же. Могла, прости меня, сама дойти до туалета. У нее двигались руки.
– Руки и сейчас двигаются.
– Нет, сейчас мама совершенно беспомощна.
– Неправда. Смотри!
Худые, с согнутыми пальцами руки старухи стали медленно подниматься и, подержавшись немного в воздухе, упали на колени.
– Мама, если трудно, ты, пожалуйста, не демонстрируй, – сказала Ольга Анисимовна. – Обязательно надо взять сторону Оли. Без этого ты не можешь. Какая ты упрямая, мама.
– Ой, она жутко упрямая, – сказала Оля и хихикнула.
Ольга Анисимовна поднялась со скорбным, торжественным видом на лице и, пристукнув кулачком по столу, сказала:
– Что ж, дети мои, я вижу, вы настроены определенно. Я не возражаю. В таком случае принимаем решение...
Где-то рядом оглушающе, с треском разорвала воздух зенитка. Задрожали стекла. Странно – стреляют днем, небо в тучах. Спустя минуту грохнуло снова. Опять задрожали стекла. Стреляли, верно, с крыши высокого дома у Заставы или из парка. Включили радио – нет, тревоги не было, передавался рассказ, артист читал задушевным, доверительным полушепотом, будто выдавал секрет, но не свой. Я объяснил женщинам: прорвался одинокий самолет, вероятно, разведчик, вывалился из тучи, по нему и бабахнули. У новых морских зениток совсем другой звук. Они уж лупят так лупят.
Ольга Анисимович, наклонясь к матери, сказала жалобно:
– Мамочка, без тебя нельзя! Эшелон предназначен для старых большевиков и политкаторжан. Если тебя не будет, нас никто не возьмет. Я не возражаю, но ты должна понять...
