«Да уж, — подумал Дэмьен. — Могу себе представить».
И как раз при этом разговоре корабли авангарда наконец повернули на восток и пошли к берегу.
Те, кто сделал ставку на соответствующую часть карты, радостно заухмылялись. Все с волнением наблюдали за Расей, которая, в свою очередь, всматривалась в даль, ожидая, что вскоре появится берег. До сих пор время от времени она приказывала сбросить за борт ведро на веревке, и сама затем пробовала зачерпнутую воду на вкус. Как правило, после чего, нахмурившись, эту воду выплевывала, и только теперь, на четвертый день плавания во внутреннем море, дело пошло по-другому.
Дэмьен и капитан Рошка тоже были на капитанском мостике, когда Рася, улыбнувшись, передала им ведерко. Дэмьен, вслед за капитаном, зачерпнул пригоршню воды, отправил в рот и попробовал на вкус. Как раз в тот миг, когда он с отвращением выплевывал противную влагу, капитан, ухмыльнувшись, хлопнул Расю по спине.
— В чутье тебе не откажешь! Миль через десять, если я еще понимаю правильно. Ты бы еще подводные течения определила да и внесла их в судовой атлас.
Рася повернулась к Дэмьену, ее голубые глаза сияли.
— Ну? — гордо спросила она.
Вода была прохладной и несколько затхлой, но вполне пригодной к употреблению. Дэмьен попробовал еще раз в попытке разгадать, что же почувствовали в ней опытные моряки. Но для него это была самая обыкновенная вода. Он молча допил последние капли, отметив при этом, что и они не сказали ему ничего более вразумительного, чем первая порция.
— Обычная морская вода, — буркнул он наконец.
— Черта с два обычная, — огрызнулся капитан. — Ну как, неужели вы ничего не почувствовали?
— Нет морского чутья, — хладнокровно пояснила Рася.
— Чудак-человек, она же пресная! — воскликнул капитан. — Или, по меньшей мере, почти пресная. Это доказывает, что где-то неподалеку имеется река, причем весьма полноводная. Вода вроде этой не смешивается с морской сразу же, если только ее не выносит на простор мощное течение. Реку Вивию можно почувствовать в море на расстоянии в сто миль от ее устья; так ее, кстати говоря, и открыли. — Уперев руки в бока, он ехидно поглядывал на Дэмьена. — Когда попадаешь в незнакомые воды, надо рассчитывать и на то, что придется обойтись без лоцмана, а это означает, что ты должен научиться читать море, как если бы оно было открытой книгой. Богам ведомо, что повсюду расставлены вехи, — и остается только заметить их или распробовать на вкус. — Он вновь ухмыльнулся. — Мы с Расей считаем, что потренироваться никогда не вредно, верно, а? — Но когда Дэмьен вновь ничего не ответил, моряк всмотрелся ему в лицо еще пристальней. — В чем дело, преподобный? Чем-то вы недовольны, я это вижу. Давайте-ка выкладывайте.
— Да нет, я всего лишь подумал, — медленно начал Дэмьен, — что не зря мои знакомые в Фарадее утверждали, будто только вы двое способны совершить это плавание.
— Других таких сумасшедших нет, — согласилась Рася, а капитан опять ухмыльнулся.
— Чертовски справедливо! — Он ухмылялся уже во весь щербатый рот. — Чертовски справедливо!
«А еще я подумал о том, что вода — столь же чужеродная для меня стихия, как космос, и что мне совершенно не нравится пробовать на вкус собственную беспомощность. И куда бы ни повела нас дорога по приходе в Мерсию, этот путь проляжет по суше. Конечно, если обстоятельства не принудят вновь отправиться в морское плавание».
Тарранту такое понравилось бы, сердито завершил Дэмьен свои размышления. И поднес к глазам подзорную трубу, подаренную ему Охотником, чтобы самому поискать столь желанный берег.
Большая восточная река вливалась в море с немалой стремительностью, неся с собой целые пласты грязи и земли, смытой с заливных лугов. В результате возникла обширная и разветвленная дельта, в которой нашлось место многим тысячам едва поднимающихся над поверхностью воды островков, часть из которых поросла камышами и диким кустарником, тогда как все прочие оставались голыми. «Именно в таких местах и захлебываются цунами, — отметил про себя Дэмьен, — огромная волна обессиливает, катя милю за милей по мелководью, а там, где она наконец разбивается о берег, у нее уже нет энергии, достаточной, чтобы разрушить дома, возведенные человеком. Черт побери, — с известным цинизмом подумал он. — К этому времени ее высота составляет не больше тридцати или сорока футов. Не волна, а сущая малышка». Сам он, конечно, в подобной ситуации предпочел бы забраться на утес, куда-нибудь к двухсотфутовой отметке. Или очутиться на расстоянии в сотню миль от береговой линии. Чем дальше, тем лучше.
«Признайся себе, священник. Ты просто-напросто ненавидишь море».
