Время камней полностью

— Разве ты хочешь подняться на палубу?

— Моё место рядом с вами, господин! Пусть я боюсь, но буду сопровождать вас даже в Узадор, — толстяк попытался гордо выпятить грудь, но его усилия пропали втуне, поскольку ни одна часть его тела не могла соперничать с животом.

— Смотри, как бы твои слова не стали пророческими, — отозвался Сафир мрачно. — Возьми мой шестопёр.

— Благодарю, господин.

Через минуту Сафир с Ухаэлем показались на палубе. Большая часть команды уже стояла вдоль бортов с оружием и щитами в руках. На лицах людей была написана решимость умереть или победить. Никто не собирался сдаваться пиратам.

Уримашские триремы были уже близко. Сафир мог разглядеть разноцветные одежды корсаров и сверкающие на солнце щиты различных форм и размеров. Очевидно, их собирали с разных ограбленных судов.

Корабли приближались в тишине, не было слышно ни воинственных криков, ни отдаваемых команд. Расстояние между триремами и «Буревестником» сокращалось неестественно быстро. У Сафира мелькнула мысль, что дело здесь не обошлось без колдовства, и он крепче сжал рукоять клевана. Справа от него срывающимся шёпотом молился всем богам подряд Ухаэль.

Минуты тянулись мучительно медленно. Люди считали, сколько им осталось до смерти. Наконец, первая трирема подошла достаточно близко. Из бойниц «Буревестника» ударили баллисты, и ядра застучали о борт неприятельского судна, в нескольких местах повредив его. Но пробоины выше ватерлинии не были опасны. С триремы донеслась отрывистая команда, и в тот же миг над водой взметнулись канаты с абордажными крюками.

— Руби концы! — взревел капитан «Буревестника».

Замелькали и застучали сабли, но не до всех пут можно было дотянуться. Канатов оказалось слишком много. А некоторые запутались в снастях и находились слишком высоко. К имперскому судну заскользили пираты. Некоторых расстреливали из арбалетов, и их тела падали в море, других встречали на борту и сбрасывали вниз, но большинству удавалось очутиться на палубе, где они сразу вступали в ожесточённую схватку с командой «Буревестника».

Рядом с Сафиром просвистел абордажный канат, крюк зацепился за мачту и натянулся, как струна. По нему заскользили пираты. Юноша взмахнул клеваном и обрубил трос, с торжеством наблюдая, как рухнули в воду уримаши. Но тут его слева атаковали более удачливые корсары. Пришлось отбиваться. Сафир отвёл нацелившийся ему в грудь изогнутый клинок, оттолкнул одного из противников плечом, повернулся ко второму, увидел костлявое смуглое лицо и пронзительные чёрные глаза. Он замахнулся для удара, метя в незащищённую шею пирата, но тот вдруг быстро поднёс ко рту кулак и дунул в него.

В лицо Сафиру вылетело облако какого-то порошка. Он невольно вдохнул, ощутив покалывание в ноздрях. По лицу быстро распространялся холод. Юноша покачнулся и понял, что падает на спину, теряя сознание. Последняя мысль была о том, что он не успел убить ни одного противника, и Сафир ощутил приступ острой жалости к себе. Затем свет померк, и звуки идущей вокруг битвы стихли.

Сон был на удивление ярким, но содержание причиняло Сафиру настоящую муку. Его окружал кошмар: легионеры вбегали в какой-то дом, убивая всех, кто им попадался. Они поднимались по лестнице, рыскали по этажам, открывая ногами двери, пока не нашли комнату, которую искали. Там, на широкой кровати, лежала женщина с ребёнком на руках. В глазах у неё застыли ужас и недоумение, губы беззвучно шевелились. Она переводила взгляд, в котором читалась мольба, с одного легионера на другого, но те лишь медленно надвигались на неё. Казалось, никто из них не решался нанести первый удар. Сафиру хотелось зажмуриться, но видение было слишком реальным, чтобы от него можно было избавиться.

Наконец, один из солдат с криком замахнулся копьём и погрузил стальной наконечник в тело женщины. Она пронзительно закричала, по скомканным простыням расползлось тёмно-красное пятно. Другой легионер вырвал у неё из рук ребенка и вышел из комнаты. Женщина сделала движение, словно порываясь догнать их, но остальные солдаты окружили её и пронзили копьями.

Сафир услышал топот ног и голоса, доносившиеся издалека. Внезапно его накрыла боль. Голова была тяжёлой, как свинец, в глазах пульсировал мрак. Он поднял веки и сразу же зажмурился — его чуть не ослепил показавшийся чрезвычайно ярким свет.

— А, очнулся! — голос был насмешливым и грубым. Человек подошёл к Сафиру и остановился совсем рядом — юноша услышал шаркающие шаги. — Полежи ещё, полежи. Скоро тебе придётся поработать, — человек рассмеялся. — На наших кораблях нет бездельников. Каждый должен отрабатывать свою порцию похлёбки и корку хлеба.