Бесполезно распространяться по поводу баснословного текстильного производства Индии — это и так хорошо известно! Производство это в полной мере обладало способностью ответить на какое угодно увеличение спроса, — способностью, вызывавшей такое восхищение в связи с английской суконной промышленностью. Производство это присутствовало в деревнях; в городах оно множило число лавок ткачей; от Сурата до Ганга было рассеяно звездное скопление ремесленных мастерских, работавших на себя или на крупных купцов-экспортеров; оно мощно укоренилось в Кашмире, едва колонизовало Малабарский берег, но плотно заселило Коромандельский берег. Европейские компании попытались организовать работу ткачей по образцам, практиковавшимся на Западе, и прежде всего в виде системы надомного труда (putting out system), о которой мы пространно говорили, но тщетно. Яснее всего попытка эта проявится в Бомбее 457, где при запоздалой иммиграции индийских рабочих из Сурата и иных местностей предприятие можно было начинать с нуля. Но традиционная индийская система задатков и контрактов показательным образом сохранится по меньшей мере до завоевания и до установления прямой опеки над ремесленниками Бенгала с последних десятилетий XVIII в.
В самом деле, текстильное производство нелегко было подчинить, коль скоро оно не охватывалось, как в Европе, единой сетью; разные сектора и кругообороты направляли производство и торговлю сырьем, изготовление хлопковой нити (операцию длительную, особенно если в итоге должна была быть получена очень тонкая и, однако же, прочная нить, такая, как муслиновая), ткацкое производство, отбеливание и аппретирование тканей, набойку. То, что в Европе было связано по вертикали (уже во Флоренции в XIII в.), здесь было организовано в отдельных ячейках. Иногда закупочный агент компаний отправлялся на рынки, где ткачи продавали свои полотна; но чаще всего, когда речь шла о крупных заказах (а заказы эти не переставали расширяться)458, лучше было заключать контракты с индийскими купцами, которые располагали слугами, для того чтобы объезжать зоны производства, и сами заключали договор с ремесленником. По отношению к служащему (servant) той или иной конторы купец-посредник обязывался к определенной дате поставить по раз и навсегда установленной цене такое-то количество таких-то определенных типов ткани. Ткачу он по обычаю предоставлял денежный аванс, бывший в некотором роде обязательством произвести закупку, и давал работнику возможность купить себе пряжу и кормиться, пока длится его работа. После окончания изготовления штуки ремесленник получит цену по рыночному курсу за вычетом аванса. Действительно, свободная цена, не фиксировавшаяся в момент заказа, варьировала в зависимости от стоимости пряжи и в зависимости от цены риса.
Купец шел на риск, который, вполне очевидно, отражался на норме его прибыли. Но свобода, оставляемая ткачу, была несомненна: он получал аванс деньгами (а не сырьем, как в Европе); за ним оставалось прямое обращение к рынку — то, что европейский рабочий утрачивал в рамках системы надомного труда (Verlagssystem). С другой стороны, он имел возможность скрыться, сменить место работы, даже забастовать, оставить ремесло, возвратиться на землю, дать завербовать себя в войско. К. Н. Чаудхури находит довольно труднообъяснимой при таких условиях бедность ткача, о которой свидетельствует все и вся. Не заключалась ли причина этого в старинной социальной структуре, которая обрекала земледельцев и ремесленников на минимальное вознаграждение? Громадный подъем спроса и производства в XVII и XVIII вв. мог усилить свободу выбора для ремесленника, но не сломать низкий общий уровень заработной платы, несмотря на то обстоятельство, что производство омывала прямая денежная экономика.
Такая система делала мануфактуры в общем бессмысленными, но мануфактуры существовали при сосредоточении рабочей силы в обширных мастерских: это были карханы (karkhanas), работавшие единственно на потребу своих собственников, знати или самого императора. Но последние при случае не гнушались и экспортировать такие предметы величайшей роскоши. Мандельсло в 1638 г. говорил о великолепной ткани из шелка и хлопка с золотыми цветами, очень дорогостоящей, которую начали изготовлять в Ахмадабаде незадолго до его приезда в город и «[употребление] коей император оставил за собой, дозволив тем не менее иноземцам вывозить ее за пределы его государства»459.
