Так вот, возвращаясь к Тане... Она тихонечко пела, а я воспринимал это совершенно нормально. Ведь у нее, в конце концов, хотя бы были причины вести себя неадекватно! А это, по меркам Глагола, уже очень неплохо.
Моя задумчивость сослужила мне плохую службу — я заметил подошедшего к нам Индрика только тогда, когда он уже устраивался рядом с Татьяной. Выходило, что Иван Денисович застал меня в меланхолически-тоскливом, так мало украшающем лейтенанта после боя, настроении. В общем, я был смущен.
Лицо же Индрика было безмятежным. Оно просто излучало жизненную гармонию. Я уже заметил: чем хуже обстоят дела, тем больше похож на исполняющего желания святого Николая из детских книжек наш дорогой Иван Денисович.
Таня тотчас смолкла. И посмотрела на Индрика с мольбой.
— Но вы-то хоть понимаете? — спросила она трагично.
— Я, разумеется, все понимаю. Но что именно я должен понимать в данном случае? — спросил он Таню, глядя на нее, как добрый дедушка глядит на плаксивую внучку. — В Саратове-то я ни разу не был! Парней женатых не любил...
— Да нет, я не о том, — отмахнулась Таня. — Вы понимаете, какой утратой для отечественной науки стала полная потеря Коллекции?
— Ну... Во-первых, утрата не полная... «Меон» же уцелел. — Индрик ободряюще улыбнулся.
Действительно, так называемый «меон», который, если мне не изменяет память, Татьяна называла не то глазом, не то анусом джипса, действительно уцелел. Впрочем, прочностные характеристики у этого загадочного «меона» были таковы, что он, пожалуй, уцелел бы и в эпицентре ядерного взрыва.
— А во-вторых, — продолжил Индрик, — не следует делать из этого трагедию!
— ?
— Представьте себе, что вы на необитаемом острове. Вы упали в глубокую яму, из которой не можете, хотя и очень хотите, выбраться. На дне ямы — палки, лианы, доски всякие. Вы — смекалистая девушка. И вы решаете сделать лестницу. Наконец вам это удается — много часов вы связывали палки лианами — и вот вы на поверхности! Однако стоило вам выкарабкаться, как лестница развалилась в прах... Неужели вы будете плакать?
— Нет.
— Правильно. Потому что лестница уже выполнила свое предназначение.
— А при чем здесь Коллекция?
— При том, что Коллекция тоже его выполнила. Она привела нас всех сюда. И растаяла...
— Вы хотите сказать, что она не представляет ценности для науки? Но ведь это в корне неверное мнение! — взвилась Таня.
— Ценность для науки она, конечно, представляет. — Индрик впился в Танины глаза своим магнетическим взглядом. — Но ведь есть вещи, которые... как бы вам объяснить... Которые выше науки!
— Что может быть выше науки?
— Судьба. Любовь. Бог, — делая большие паузы между словами, промолвил Индрик. — Вы рассматриваете свою Коллекцию как нечто, лежащее в контексте познания... А я — в контексте судьбы. Поверьте, мой контекст... он... выше!
Услышать от Индрика слово «судьба» было очень неожиданно. Я прикурил очередную сигарету и весь превратился в слух.
— Нельзя требовать слишком много. Ни от вещей, ни от людей, ни от обстоятельств, — ровным голосом добавил Индрик. — Это ничего не приносит, кроме печали.
«Да... А ведь я тоже расстраивался, когда потерял в каньоне Стикса-Косинуса камушки Злочева. И тоже печалился. Что не смог выжать из них настоящего чуда», — вдруг подумал я.
Я посмотрел на Таню. Надо же — она прекратила хмуриться!
— Иван Денисович, — вдруг сказала она. — А можно я задам вам один вопрос?
— Конечно! У меня есть еще одна минута, — Индрик бросил взгляд на часы, — и двадцать шесть секунд.
— А почему вы взяли в экспедицию меня, а не... ну, например... профессора Башкирцева? Или доцента Штейнгольца? Ведь практически любой из моих коллег разбирается в ксеноархеологии лучше меня! Нет, конечно, я понимаю, наше с Александром открытие сыграло важную роль, и все-таки...
— Боюсь, если я скажу вам правду, вы будете плакать, милая моя Татьяна Ивановна, — ласково отвечал Индрик.
— Нет, обещаю вам. В конце концов, я взрослый человек!
— Тогда отвечаю честно. Я не взял с собой профессора Башкирцева по причине того, что... профессор Башкирцев... скончался.
Немая сцена. Таня ахнула и вновь спрятала лицо в ладонях.
— Ну вот... Я же предупреждал...
Однако Таня сдержала обещание, не заплакала. Хотя лицо ее стало похоже на гипсовую маску.
— Отчего... он... умер? — хриплым голосом спросила она.
— Причиной смерти стал вирус, название которого вам ничего не скажет. Он скончался в карантине. Врачи ничего не успели сделать.
— А Штейнгольц? Дмитрий Штейнгольц?
— Он тоже. Мне очень неприятно вам это говорить, но...
— Что же это получается? Что пока я лежала в карантине... Они... В той же самой больнице... Да?
— Именно так, Татьяна Ивановна. — Индрик опустил глаза.
— Господи, а я еще думала... понять не могла... отчего нам общаться не разрешают! Ведь все-таки двадцать седьмой век на дворе! Видеофоны всякие, да что угодно... А Нарзоев? Алекс Нарзоев? Может быть, вы случайно знаете? Помните? Это пилот того планетолета, на котором мы все спаслись...
— Насколько я помню, пилот был единственным... единственным из мужчин, кто уцелел. Крепкий, тренированный организм...
— Единственным?
