На посадке Эстерсон изрядно переволновался — сказывалась накопившаяся усталость. Однако и этот экзамен инженер выдержал — вскоре вся троица уже спешила по охряно-серым от пыли улицам в направлении мавзолея.
Город поразил Эстерсона полным безлюдьем. Или, точнее сказать, «безсирхием».
Кое какие городские строения все же казались обитаемыми — где-то курился дымок, из иных доносились уютные хозяйственные звуки.
Возле одного домика, формой походившего на плод манго, лежал, свернувшись клубком, тщедушный, с выступающими ребрами сирх. Его летательный гребень был безвольно опущен, шерсть казалась тусклой и потрепанной. Он не обратил на чужаков никакого внимания, даже ушей не навострил. Размерами сирх был вдвое меньше Качхида.
— Это детеныш? — спросил Эстерсон. — Кажется, он заболел?
— Это не детеныш. И он здоров. Ты видишь умного сирха, который решил стать добрым. Он укрощает свой ум. Поэтому он не пошел в лес с другими, но остался в городе. Здесь сейчас скучно, скука убивает ум. Когда он станет таким же добрым, как мы, он станет большим, как я или как мой друг и учитель Качак-Чо.
Возле соседнего домика Эстерсон приметил широкую черную лужу в оправе из жирной расквашенной грязи. «Но откуда взяться луже в такую жару? Похоже, сирхи специально доливают туда воды, чтобы лужа не высыхала. Только зачем?»
— Это лечильница, — объяснил Качхид. — Когда сирх болеет, он залезает в нее. И его болезнь проходит.
— Вот видишь, Роло! И не смей больше говорить, что мои маски — пустая трата времени! — вставила приободрившаяся Полина. — Даже сирхи знают силу лечебной грязи!
— Это не грязь. Это гнилые листья качагов. Мы собираем их, растираем между двумя камнями, пока они не сделаются как пыль. Потом добавляем той штуки, которую вы оставляете в большой белой вазе, которая стоит в туалете. Не помню, как называется... там вода журчит... И получается лечильница!
Эстерсон втянул ноздрями воздух. От лечильницы исходил гнуснейший, отвратительнейший гнилостный запах... Эстерсон подумал, что лечиться таким способом он согласился бы разве что от трижды неизлечимой болезни. Полина тоже зажала нос пальцами.
— А что, сирхи находят этот запах приятным? — осторожно спросил Эстерсон.
— Что ты! Все ненавидят этот запах! Даже болезни. Болезни ненавидят его даже больше, чем сирхи! Поэтому-то они и уходят из тела!
«Получается, лечение у сирхов — нечто вроде травли тараканов дешевым аэрозолем. Тот же расчет — что тараканы сбегут из квартиры первыми...»
Однако этой мыслью Эстерсон предпочел не делиться. Из врожденной шведской деликатности.
А вот и мавзолей, в тени раскидистого золотого качага.
«Рикуин» имел форму правильного куба, сложенного из гладко отесанных каменных блоков. Эту громадину высотой с десятиэтажный дом, возвышавшуюся над зеленым ковром леса, Эстерсон приметил еще во время полета. Странное дело, но украшений — лепки, рельефов, фигурных окон — мавзолей был лишен начисто. Только дверной проем был облицован чем-то вроде шишковатой перламутровой плитки. Двухстворчатая дверь оказалась отворена — заходи не хочу.
— Друг! Друг! — заорал Качхид, запрокинув голову и как-то очень по-человечески сложив лапки рупором.
— Кого это он там зовет? — шепотом спросила Полина.
— Карлсона, который живет на крыше, — отвечал Эстерсон и его подруга громко прыснула со смеху.
Качхиду между тем не отвечали.
— Качак-Чо! Бесцветики пришли! — гнул свою линию сирх. И вновь — тишина.
— Как же так, телепатия больше не работает? — язвительно осведомился Эстерсон.
— Зачем пользоваться сложным, когда есть простое? — парировал сирх и продолжил вопить.
Утомленная Полина села на землю и скрестила ноги по-турецки. Эстерсон плюхнулся рядом, нашаривая пачку сигарет в нагрудном кармане. Обоим наскучило следить за трудами Качхида. В разочарованных глазах Полины Эстерсон прочел: она почти смирилась с тем, что экскурсия окончена и пора возвращаться домой.
— Давай-ка попросту внутрь зайдем! — не выдержал Эстерсон.
— Заходить нельзя.
— Почему нельзя? Дверь ведь не заперта!
Дверь заперта в моей голове! И этого достаточно!
Качак-Чо все-таки появился — не прошло и получаса. Это был матерый, изрядно заросший шерстью сирх необыкновенно крепкой комплекции, похожий на снежного человека из допотопных научно-популярных киноальманахов, которые давали по всемирному каналу «Ретро». Он превосходил Качхида и ростом, и весом, и, так сказать, развитием мускулатуры. Причем превосходил примерно втрое. (Эстерсон и Полина уже знали, что величина физического тела сирха прямо пропорциональна уровню его духовного развития.) «Учитель и друг» вышел из дверей мавзолея и твердой, уверенной походкой направился прямо к гостям.
Полина дружелюбно помахала крепышу рукой. А вот Эстерсон не сплоховал и поприветствовал Качака-Чо по всем правилам местного этикета.
— Наше знакомство устроено качей! — экзальтированно воскликнул он.
— И пройдет с большой миской качи! — учтиво отвечал сирх.
