— Нет, погоди Тимофей Васильевич, сначала я все расскажу, а уж потом…
— Ну хорошо, рассказывай.
— Как ты уехал тогда от меня, ну, когда я тебя прогнала… Дня не проходило, чтобы я не молила Богородицу, чтоб дала она мне возможность вновь с тобой увидеться. Вот и вымолила… Третьего дня вечером гляжу — множество всадников в усадьбу въезжает. Выхожу. Впереди всех старичок такой седенький, сухонький…
— Дьяк Безуглый, Гаврила Иваныч, — подсказал Сашка.
— Да. Вот он и говорит: «Сударыня, мы с охоты едем. Товарищ наш поранился, кровью истекает, остановить не можем. Тряско на дороге. Боюсь — не довезем до дому. Разреши его у тебя оставить, а я за лекарем вестовых уже послал». Я, конечно, разрешила. Гляжу — несут моего Тимошу ни живого ни мертвого. Ни кровиночки в лице, а губы синие уже. Я кинулась скорей знахаря нашего звать. Живет в моем селе дед, шибко грамотный по лекарской да знахарской части. Вот он кровь-то тебе и остановил. А когда лекари прибыли, ты уже спал спокойно. Они со знахарем моим поговорили да не стали тебя будить. Утром лишь рану осмотрели. Ты стонал, но в сознание так и не пришел. Дьяк этот самый уехал, с ним большая часть народу. Оставили лишь лекарей да человек двадцать охраны. Я краем уха и услышала, что меж собой те кметы говорят. Были, дескать, вы не на охоте, а искали меч-кладенец, чтоб самого Сатану поразить. Помогал же вам какой-то рыжий чертенок, которого вы раньше поймали. А во время поисков вдруг разверзся вход в преисподнюю, и чертенок туда и юркнул. Ты за ним вдогонку кинулся, но тут из преисподней струя адского пламени ударила, и этой струей тебя обратно выбросило. Говорят, что меч тебя спас. Адское пламя, видно, в него ударило, потому как от меча только один крыж у тебя в руке остался.
— Оля, — попросил он ее, — позови мне кого-нибудь из тех кметов.
Ольга вышла из комнаты и тут же вернулась вместе с дьяком Безуглым.
— Здравствуй, государь. Как себя чувствуешь? — поприветствовал Сашку дьяк.
— Ничего. Думаю, завтра на ноги встану.
— Лежи, лежи, — замахали на него руками и Ольга, и Безуглый.
— Гаврила Иваныч, охрану там надо…
— Не беспокойся, государь. Сразу же распорядился. А вчера еще народу туда нагнал. И на том самом месте выставил, и по всему оврагу, и вокруг… Если кто теперь появится, мимо нас не проскользнет.
— А мои-то крестьяне не любят в тот овраг ходить. Говорят, там нечистая сила живет. Ладно, — сказала она, заметив, что великий воевода и дьяк Безуглый хотят остаться один на один, — я схожу за лекарями.
— Оля, ты только не торопи их. Пусть приходят через полчаса, — попросил ее Сашка. — Нам с дьяком побеседовать надо. Ну что, Гаврила Иваныч, — сказал Сашка, когда она вышла из комнаты, — поиски в овраге не прекращать. Этот Кихтенко, может, все наврал, а может, только наполовину. Искать все одно надо. И охраны в овраг побольше. Мы не можем допустить, чтобы эти «слуги дьявола» шастали сюда, как к себе домой. Каждому кмету объяснить его задачу. Да… Да чтоб не болтали где ни попадя. Хозяйка здешняя мне всю историю нашу пересказала со слов твоих людей, Гаврила Иваныч.
— Разберусь, — мрачно буркнул Безуглый.
— Колдунов нашел?
— Нашел кое-кого…
— Давай их сюда, в овраг. Но сначала я сам хочу с каждым из них побеседовать.
— Ясно. Будет сделано.
— И… Присылай-ка сюда завтра экипаж — в Кремль перебираться буду.
— Отдохнул хотя бы недельку, государь.
— Некогда нам отдыхать, Гаврила Иваныч. Некомат, я уверен, уже позавчерашним вечером получил от Кихтенко всю информацию о наших делах.
«И теперь он точно знает, кто я такой и почему охочусь за ним. А уж теперь-то как бы он не устроил охоту на меня», — подумал Сашка, но вслух говорить этого не стал.
Начало лета шесть тысяч восемьсот восемьдесят восьмого года от Сотворения мира выдалось в Залесской Руси сухим и жарким. Уже в середине июня начали гореть торфяники, и небо заволокло дымом. В редкие дни налетавший с юго-запада свежий ветер сдувал молочно-серую гарь, висевшую над самой землей, и загонял ее повыше, за облака, так, что люди могли наконец-то вздохнуть полной грудью. Северный же и восточный ветер, наоборот, нагоняли дыма еще больше, так что он укрывал землю сплошной белесой пеленой, как плотный утренний туман. Продолжение такого лета сулило голодную зиму. Каждый божий день русский человек начинал с молитвы о ниспослании дождя и ею же день заканчивал.
А в июле грянули грозы с обильными, продолжительными ливнями. Они смыли гарь и загасили торфяники, и колосья ржи и пшеницы резко потянулись вверх, к солнышку, набухая спелеющим зерном. Возрадовалось сердце каждого земледельца. А раз хорошо земледельцу, то хорошо и землевладельцу, ибо связаны они меж собой узами покрепче родственных. И все бы хорошо, если б не война.
