— Что ж… У вашей матушки государственный ум и железная воля. Ее слову можно верить. Я дам вам письмо для князя Дмитрия. Я поддерживаю стремление боярыни сохранить мир на Русской земле, не допустить до большой войны. А на словах скажите князю Дмитрию, что я благословил вас на вашу святую миссию.
— Благодарю, отче, — смиренно склонил голову Сашка под рукой преподобного.
— Когда ехать думаете?
— Да как письма дождемся, так и выедем.
— К-хе, к-хе, — закашлялся Ослябя. — Дозвольте слово молвить, отче?
— Говори, отец Андрей.
— Верхами они да без сменных лошадей. В такую погоду удобней будет на ямских лошадях добираться. С другой стороны, пару-тройку дней обождать надо, чтобы лед на переправах окреп окончательно.
— Хорошо. Доставишь до ямской станции, а когда ехать, пусть сами решают. Я их из монастыря не гоню, — высказался преподобный.
— Оно, конечно, в возке удобней и быстрей будет, однако воину как-то неудобно… — засомневался Адаш.
— Поедем в возке, на ямских лошадях, а своих оставим у вас, — окончательно решил вопрос Сашка. — Но ждать не будем. Поедем, как письмо будет готово. Морозы уж неделю как стоят. А встретится переправа… Там видно будет.
В нанятом крытом возке на ямских лошадях продолжили свой путь посланцы боярыни Вельяминовой. Ослябя снабдил их валенками и широкими, долгополыми тулупами. Сашка и Адаш полулежали на мягких подушках, укрывшись поверх тулупов меховой полстью. Впереди маячила широкая спина ямщика, заслоняя обзор так, что казалось — весь мир съежился до размеров возка. Легкое покачивание саней, ритмичный топот копыт по утрамбованному насту и монотонное звяканье колокольчика навевали дремоту. Да Адаш все бурчит себе под нос, никак не уймется: «Всю жизнь в седле… А тут, как баба, под тремя шубами, на мягких подушках… Да что как баба… Того хуже… Как поп толстомясый. Как из люльки выбрался да в седло сел…» А иногда впереди раздастся:
— Эге-ге-гей! Не спи! Посторонись!
— Эге-ге-гей! — ответит ямщик да привстанет с облучка, крепко беря в руки вожжи. — Посторонись!
Топот копыт нарастает, усиливается, колокольчики звенят все веселее, и фр-р-р! — промчится встречная тройка, и лишь снежная пыль заклубится, искрясь на свету и оседая на лицо теплым туманом. «Хорошо, — сквозь дрему думается Сашке. — Гораздо лучше, чем в машине».
Днем ехали, а ночевали на постоялых дворах при ямских станциях. Эти пять дней, проведенных в дороге, слились в Сашкином сознании в один долгий, скучный день, лишенный не только каких-либо событий, но и намека на них. Лишь только пятый в этой череде стоял особняком.
С ямской станции выехали ранним утром, до света, и, по всем прикидкам, в Костроме должны были быть еще засветло. Но то ли ямской смотритель, плут, лошадок подсунул плохо отдохнувших, то ли свежевыпавший ночью снег был тому виной, но к Волге они подъехали уже в сумерки.
— Вона Кострома-то, на том берегу, — обернувшись к седокам и указывая кнутовищем вперед, с какой-то непонятной обидой проговорил ямщик.
— И чего встал? — выкарабкиваясь из липкой дремоты, спросил у него Адаш. — Давай пошевеливайся. Темнеет уже. Не то ворота в городе на ночь закроют, и придется в чистом поле ночевать.
— Дык это… Не получится в Кострому-то… Вона полынья какая… Провалился кто-то. Опасно.
Только тут Сашка услышал слабый звук, доносящийся от реки, будто кто-то звал на помощь. Как будто выброшенный из возка пружиной, он бросился вперед. На широком снежном поле чернела большая продолговатая полынья, над которой возвышалась длинная, метров в пять, крыша какого-то экипажа. Санная колея обрывалась у полыньи. Ни лошадей, ни людей видно не было.
— Вона, дураки… Рыдван-от какой на лед загнали, — раздался за Сашкиной спиной резонерский комментарий ямщика. — А лед-то молодой ишшо, не матерый. Он и того… Лошадок жалко, — заключил он.
И тут снова послышался слабый крик, сносимый в сторону ветром:
— По-мо-ги-те…
— Кричит кто-то, — не очень уверенно сказал Адаш.
— Веревку… вожжи давай, — скомандовал Сашка и кинулся к полынье.
Последние несколько метров перед полыньей они проползли на брюхе. Рыдван возвышался надо льдом почти на метр, дверь в задней стенке была приоткрыта, и именно из-за нее и доносились крики о помощи. Открыть дверь шире и выбраться наружу человек, видимо, не мог — мешала кромка обломившегося льда. Адаш, перекатившись набок, вытащил из ножен меч и крикнул:
— Эй, кто там есть, отойди от двери, сейчас рубить буду!
Хватило одного могучего удара, и сорванная с петель дверь была тут же подхвачена быстрым течением и унесена под лед. В освободившемся проеме завиднелась голова, торчащая над поверхностью воды.
— По-мо-ги-те…
— Руку, руку давай! — Человек был так близко, что стоило ему протянуть руки, и Адаш с Сашкой вытянули бы его на лед, но человек будто не видел их, лишь повторяя, как заведенный:
— По-мо-ги-те!
— Замерз… Сознание отключилось, — быстро сообразил Сашка и мигом, не вставая со льда, скинул с себя одежду.
Адаш не успел еще и слова сказать, как он уже был в ледяной воде, внутри рыдвана.
