Тупой удар отшвырнул Волкова к стенке, чем-то мокрым, горячим залепило глаза, едкий дым накрыл окоп. Боец, который первым увидел танки, молча свалился около Волкова. Рядом кряхтел отброшенный взрывом старшина. А сверху за бруствером нарастал лязг гусениц.
"Гранаты!.. Гранаты!.. - пронеслось в мыслях Волкова. - Иначе раздавит..."
Он в нише холодеющими пальцами нащупал связку гранат.
Танк был метрах в десяти, его широкий, искаженный черно-зеленой налепью ила и водорослей срез брони между крутящимися гусеницами и черный глазок пушки надвигались ужасающе быстро. Мертвый комбат все так же лежал на бруствере, лицом кверху, и, казалось, смотрел открытыми неподвижными глазами в небо. Черный муравей карабкался по его синеватой, выбритой на рассвете щеке...
Сознание Волкова лишь какими-то отдельными, не связанными между собою деталями запечатлевало происходящее: этого черного муравья, наползающие гусеницы танка, рыжий цветок бессмертника на кривом стебельке, уцелевший как-то чудом после взрыва и который он заметил лишь сейчас, и черный зев пушки, хищно уставившийся прямо на него...
Левая гусеница взрыхлила бугорок, и ствол пушки дрогнул, изрыгнув огонь. Сухой, жаркий вихрь пронесся над головой, опалил шею, будто кто-то сыпанул раскаленным песком. Волков швырнул связку, целясь под левую гусеницу. И новая жаркая волна опахнула его лицо. Волкову показалось, что за этим установилась мертвая тишина, похожая на ту, которая наступает после того, как, заткнув пальцами уши, ныряешь в реку на большую глубину. Он почувствовал острый, как от неразведенного уксуса, запах пота мертвого комбата и ощутил тяжесть крови в голове. Потом уже начал различать трескотню беспорядочных выстрелов и чьито крики...
Танк остановился шагах в четырех от полузасыпанного окопа. Синевато-желтый огонь клубочком трепетал на дуле пулемета. И остро визжавшие пули, веером проносясь над головой, рыли землю позади окопа.
У края порванной, вытянувшейся по земле гусеницы качался невредимый бессмертник. И Волков подивился живучести этого колючего рыжего цветка, что издревле славянские матери зашивали в рубахи сыновей, отправляя их биться с чужеземцами, твердо веря, что бессмертник убережет и от острого меча, и от других напастей.
Из соседнего окопа выпрыгнул пулеметчик. Он деловито влез на танк, прикладом ударил по стволу пулемета. Гимнастерка его на спине была разорвана, лицо покрыто копотью, сверкали только крупные, как у лошади, зубы и белки глаз.
- Хвёдор, гранату тащи!
- А нету...
- Огонь давай. Мать их!.. Зараз выкурим...
Внутри танка щелкнули один за другим три пистолетных выстрела.
- Гляди-ка! - удивился боец. - Не схотели...
Он прыгнул на землю и направился к окопу, усталый, недовольный, словно после тяжелой бесполезной работы.
- Куда?.. - крикнул старшина, навалившись грудью на бруствер. - Зажигай его, поганца!
Впереди, где окопались роты, чадили еще два танка. Четвертый уполз за реку.
"Все... Отбились!.. Но почему танки шли без пехоты? - думал Волков, и, опережая эти мысли, роились еще другие. - Я остановил их! Мой батальон... Вот победа! "
Прямо на окоп выбежал худенький боец с перекошенным лицом. Из носа у него текла кровь.
- Стой! - крикнул Волков. - Стой! Назад!
- Чего ж? - боец махнул рукой. - Вон уж где...
А мы чего же?..
- Э-э, - выдохнул старшина.
Левее, вытянувшись колонной, через реку двигались танки с пехотой. Волков сразу как бы окаменел и не слышал, о чем еще говорил боец, только смотрел на эти неторопливо ползущие машины.
"Да, это конец, - билось у него в мозгу. - Здесь лишь отвлекали внимание. И я ничего не могу сделать..."
От чувства невыносимой жалости к себе, от чувства бессилия ему хотелось умереть сейчас, в эту минуту, чтобы ничего больше не видеть, ничего не знать... И, как сквозь вату, начал доходить к нему голос откуда-то появившегося связного, который объяснял, что его уже третьего посылают с распоряжением отойти батальону к лесу.
- Надо идти, комбат, - проговорил старшина, впервые называя так лейтенанта, как бы утвердив его и для себя в этой должности, не по приказу свыше, а здесь, на поле боя. - Мы свое исполнили...
Волков не двинулся, и старшина, обхватив его за плечи, тряхнул.
- Давай! - закричал он бойцам. - К лесу.
Остатки бригады скапливались на полянке леса.
Железный шквал все искорежил, перемешал здесь: и сучья деревьев, и разбитые кухни, и амуницию. В луже борща елозил пленный с залитым кровью лицом, раненный теперь еще осколком немецкого снаряда. У пня телефонист бинтовал голову неподвижно лежащему комбригу. Тут же стоял и Комзев.
Верхом на обозной лошади, смачно, заковыристо ругаясь, кружился по поляне заместитель комбрига майор Кузькин:
- В богородицу... душу... Воинство разэтакое!
И как бы на эту ругань из леса выбегали бойцы.
Слышались уважительные голоса:
- Во дает!.. Не поперхнется.
- Генерал, что ли, братцы?
- Да майор наш обозный...
- Иди ты!.. Крепкое словцо, инда винцо...
Шагая около Волкова, худенький боец с разбитым носом громко жаловался:
- Я-ак дасть мэни в сопатку. Аж зирки побачив...
