- Что ж, как будто все... Начнем открытое партийное собрание, медленно, сухо заговорил он. - В ротной организации числилось двенадцать коммунистов. Семь убито, двое ранены. Три налицо. С пополнением явилось еще четверо. Повестка дня, товарищи...
В бруствер хлестнула пулеметная очередь.
- Кто там высовывается? - досадливо спросил Озеров. - Мешают же...
- Блинов, закрой дверь, - шутливым тоном проговорил незнакомый Волкову боец.
- Товарищи... - начал снова Озеров.
- А ты, Озеров, партийную демократию соблюдай, - вставил тот же боец. У нас в колхозе, бывало, соберемся утром, к обеду только повестку дня затвердим.
- Не озоруй. Товарищи, через двадцать минут атака...
- У меня есть предложение, - сказал боец. - Обсудить надо лейтенанта Вахова.
Один из командиров взводов, с узким, нервным, бледным лицом, гневно покраснел, раздувая тонкие ноздри. Шор вскинул брови. Его, наверное, удивило, что солдаты могут обсуждать какие-то действия лейтенанта.
- Что ж, голосуем за предложение товарища Лядова, - сказал Озеров.
Четыре руки поднялись над касками бойцов.
- Большинство, - сказал Озеров.
- Меня обсуждать! - вскочил, как подкинутый, лейтенант Вахов. - Меня? За этого фрица? Да я...
Лет двадцати пяти, худой, высокий, он теперь забыл о своем росте. Пулеметная очередь снова ударила по брустверу, визгнули рикошетившие пули.
- Сядь, Вахов, - дернул его за шинель Комзев.
Бойцы заговорили, споря, перебивая друг друга.
- Регламент, регламент, - махал тетрадкой Озеров. - Не все сразу! Говори, Лядов.
Дело состояло в том, что лейтенант застрелил приведенного разведчиками "языка".
- Во-первых, немец уже был пленным, во-вторых, "язык". Разведчики двоих потеряли, когда брали его, - говорил Лядов. - И выходит, напрасно...
- А знаете, что у лейтенанта отца убили? - выкрикнул Блинов. - И этот фриц еще ругаться стал. Как тут выдержишь?
- Я скажу как, - проговорил другой боец. - У Лядова жену и трех дочек в огне спалили. Этого не знаете?!
Как-то сразу все умолкли. Доносился лишь гул артиллерии. Лядов устремил на стенку траншеи невидящие глаза, жесткие морщинки тянулись от его большого рта, широкие ладони тискали автомат. И то, что поначалу казалось шутливостью его тона, было, как все догадались теперь, нотками загнанных вглубь страданий.
Вахов скрипнул зубами, наклонил голову.
- Он их каждую ночь по имени зовет, - добавил боец. - Ласковые слова им шепчет... Так-то!
- Зачем ты? - укоризненно проговорил Лядов.
- Выходит, и не об том речь, - уронил хмурый Сидоркин.
Все молчали, поняв, что речь шла действительно не о Вахове и даже не о "языке", а о том, какая сила возвышает человека над простым озлоблением.
- Кто хочет выступить? - спросил Озеров. - Нет желающих? Вахов, будете говорить?
- Нет, - угрюмо сказал лейтенант.
- Какие предложения? - спросил Озеров.
Сидоркин заерзал на месте.
- Говори, говори! - кивнул боец.
- Чего ж, ребята, - медленно проговорил Сидоркин. - Гладких речей держать не умею... Ну, как думаю. Ведь кто человека лучше сделает? Только ж люди сообща... Вот что, братцы... Это я думаю.
Комзев глянул на часы:
- Десять минут осталось...
XIX
Батарея стреляла от леса прямой наводкой. У немецких траншей снаряды кололи мерзлую землю. Дым, вихри снега перемешались и густой, тяжелой рванью кипели над мерцающими брызгами огня.
Комзев махнул рукой:
- Давай, Локтев! А если там удержитесь, на гимнастерках заранее дырочки сверлите под ордена.
Не оборачиваясь, не глянув на Шора и на бойцов, стоящих рядом, Волков уперся в боковую стенку ячейки, перекинул до невесомости ставшее легким тело через бруствер. Осколки выли жесткой разноголосицей.
Хрустел снег под ногами девяти человек, бегущих к огненной кипени разрывов. Теперь спасение было лишь в этой ревущей, воющей стене. Не успеют, пропустят мгновения, когда обстрел утихнет, и немцы легко перестреляют всех, словно грачей на поле.
Дым уже наползал, окутывал их. Кто-то закашлялся на бегу. Волков удивился, что можно различить кашель в этом грохоте.
"Еще тридцать метров, - думал он. - Как поведет себя Шор? Еще бы метгров семь - десять..."
Казалось, шуршащие над головой снаряды вот-вот заденут. Он увидел труп с оскаленным ртом, набитым снегом. И его будто дернули за рукав. Он упал. Рядом, звякнув о каску убитого винтовкой, повалился Шор.
- Сволочь, - хрипло выдохнул он. - Говорит, ордена!.. Знал бы...
Лицо его оставалось застывшим, как маска, но глаза выдавали крайнее бешенство. Он ртом схватил испачканный уже копотью снег.
Волков ощупал свой рукав. Осколок прорвал у локтя овчину, но тело не задел. На метр от них лежал Блинов.
