Над колокольней взвились три белые ракеты. И тут же будто зашевелилась далекая рощица. От нее двинулись, покачиваясь и сбрасывая на ходу ветки, тяжелые коробки танков. В сильный цейсовский бинокль фельдмаршал видел намалеванные на бортах танков оскаленные морды зверей пять или десять на каждом - столько же, сколько было сожжено французских, английских бронированных машин. Полукольцом танки окружали лощину Теперь их должны были видеть и русские. Но в лощине не замечалось движения.
- Выгнать огнем! - приказал Клейст.
Где-то ударили пушки Среди кустов лощины мелькнули разрывы, забегали человеческие фигурки. Точно голова потревоженного медведя, выдвинулась из кустов башня русского танка Хлопнула его пушка, и от борта одного немецкого танка разлетелся клубок искр.
- Растерялись, канальи, - засмеялся генерал-полковник. - Осколочными бьют.
Но в лощине бухнул другой выстрел, и немецкий танк, круто повернувшись, задымил.
- Канальи! - уже без смеха повторил генерал-полковник, бросив взгляд на фельдмаршала.
И тут же шесть русских машин, ломая кусты, петляя между разрывами, которые тоже были похожи на кусты, внезапно выраставшие перед ними, двинулись навстречу немецким танкам. И русские и немецкие танки скрылись в клубах пыли и дыма, расстреливая друг друга почти в упор...
Фельдмаршал, привыкший издали наблюдать, как одни люди убивают других, тренированным глазом замечал малейшие просчеты или удачи своих и русских танкистов, сравнивая возможности и маневренность машин. Рундштедт не думал о том, что в машинах сгорают, кричат от дикой боли, зовут на помощь такие же, как и он, люди, с мозгом и нервами. Чувства и мысли этих людей были столь же несущественными, как бывают несущественны эмоции зайца для повара, греющего сковородку под рагу. Фельдмаршала интересовало, предпримут ли какой-нибудь еще маневр в этом безвыходном положении русские.
Клейст покусывал тонкие губы и хмурился.
Немецких танков было раза в три больше, а русские и не думали отходить. Две машины налетели одна на другую, видимо, за секунду до этого стрелки успели нажать на гашетки, и обе, столкнувшись, пылали, как один большой костер...
Неожиданно Клейст, выкрикивая ругательства, обещая кого-то предать суду, бросился к телефону. Засуетились на колокольне и другие офицеры, только фельдмаршал не пошевелился.
Суматоха была вызвана тем, что русский танк прорвался за строй немецких машин, остановился и расстреливал их уже с тыла. Над башней этого танка фельдмаршал ясно видел голову человека и про себя отдал должное смелости русского командира. Загорелись еще две немецкие машины. Но вот от кладбища по танку ударили пушки. Танк начал отползать, скрылся за бугром.
- Горят одиннадцать наших и пять русских танков, - доложил наблюдатель.
- Кажется, мы слишком привыкли к победам, - сказал Рундштедт и, будто воротник мундира жал шею, оттянул его пальцем.
Клейст счел лучшим не заметить язвительности в голосе фельдмаршала.
- Русские не усилили защиту Киева? - спросил фельдмаршал.
- Здесь лишь тридцать седьмая армия, - ответил Клейст. - У них мало артиллерии. Через три дня возьму город.
- Остановите наступление, - приказал Рундштедт.
Глаза и лицо Клейста выразили смятение, его маленький жесткий рот чуть приоткрылся.
- Но, господин фельдмаршал... Мои танки уже в двадцати километрах от города!
Рундштедт отвернулся. Взгляд его будто искал чтото между горевшими, искалеченными танками.
- Делайте все так, чтобы русские ничего не поняли, - сказал он. - Пусть отбивают фронтальные атаки. Доставьте им это удовольствие. А танковые корпуса готовьте к быстрому маршу.
Генерал-полковник теперь догадливо сощурился: не зря же фельдмаршал имел репутацию мастера охватывающих ударов.
- На юг? - тихо спросил он.
- Да... Может быть, из русских танкистов кто-то уцелел. Я бы хотел задать несколько вопросов.
Клейст наклонил голову и пригласил фельдмаршала завтракать.
XXI
За завтраком в домике при церкви Рундштедт и Клейст уже говорили не о войне, а о музыке, ибо фельдмаршал любил музыку, и особенно старинную.
У Клейста нашлась пластинка с хоралом Баха в органном исполнении. Фельдмаршал немного расчувствовался, слушая тягучие, возвышенные звуки. Ему припомнилось детство, когда такая же музыка звучала под сводами родового замка фон Рундштедтов, где в темных углах виднелись железные доспехи рыцарей.
Офицер штаба сообщил, что на поле боя отыскали двух раненых Иванов, но один из них подорвал гранатой себя и автоматчиков, пытавшихся нести его, а другого привезли сюда. Он положил на край стола документы этих танкистов. Рундштедт взял удостоверение, пробитое осколком, залитое кровью. Еще в молодости фельдмаршал немного учил русский язык. Удостоверение принадлежало младшему лейтенанту Сиволобову Якову Макаровичу. Фотография запечатлела совсем юного лейтенанта с детски тонкой шеей, упрямо сдвинутыми бровями.
"Упрямство, - думал фельдмаршал, - вот что главное в характере славян. Кажется, Бонапарт говорил:
"persistance" [Упорство (франц.).], но где разграничение этих понятий?"
