— Если повезёт, может быть, что-нибудь из тебя и получится, — произносит Макс, когда мы идём по коридорам здания администрации.
Вероятно, хозяин хочет видеть меня очень срочно, потому что Макс не повёл в душевую отмываться. Даже переодеваться не заставил, а потащил в кабинет прямо так — в робе и с чумазой мордой.
Впрочем, вполне возможно, что Макс просто поленился со мной возиться. А про хозяина говорили, что он — человек непривередливый, за долгие годы работы в учреждении привык ко всему, а тут, подумаешь — грязный заключённый, делов-то.
Когда мы зашли, начальник сидел за столом, держа в руках увесистую папку. Приглядевшись, легко определяю, что это за папка такая — это моё личное дело, описание последних нескольких лет моей жизни.
— Осуждённый под номером двадцать восемь тысяч сто шестьдесят девять, — докладывает Макс.
Хозяин — худой человек с седыми, зачёсанными назад волосами, в синем, в полоску костюме — снимает очки, приветливо улыбается и делает Максу знак покинуть помещение.
— Бартон, — говорит он. — Здравствуй, Бартон. Проходи, располагайся.
Я делаю несколько шагов вперёд и останавливаюсь посередине комнаты.
— Присесть не предлагаю — боюсь, заляпаешь стул.
— Да, конечно, — отвечаю я, стараясь придать лицу выражение как можно скромнее.
— Как у тебя дела, Бартон? Много ли руды сегодня добыл?
— Отправили около ста восьмидесяти тонн.
— Сто восемьдесят? — Хозяин поднимает глаза к потолку, пытаясь представить в уме гору грязно-серого каменистого вещества. А может быть, просто сопоставляет озвученное число с данными из ежедневных отчётов. В итоге всё-таки уважительно покачивает головой: — Молодец, Бартон, хороший результат. Ты и твои люди сегодня хорошо потрудились.
— Спасибо, господин… — произношу я и никак не могу вспомнить фамилию начальника учреждения.
Вообще-то, не мудрено: не каждый день приходится общаться с хозяином. На моей памяти это было один раз — когда только прибыл, и хозяин лично делал нам внушение о внутреннем распорядке в учреждении. О пути истинном, о расплате за грехи, об исправлении и много ещё о чём — всего не упомнишь. Говорят, всегда так делает, поэтому его ещё называют пастором — за глаза, естественно.
Чёрт побери, как давно это было…
— Тебя, конечно, удивляет мой вызов?
Не зная, что ответить, просто молчу. Конечно, удивляет. Не то что удивляет — я просто вне себя от разрывающего любопытства.
— А между тем, удивляться нечему. Тебе повезло. Считай, что вытянул счастливый билет…
«Где-то я сегодня уже это слышал», — отмечаю про себя и стараюсь улыбнуться хозяину. Видимо, получается, потому что начальник тоже улыбается в ответ.
— Не будем тянуть кота за хвост, — резюмирует хозяин. — Ты, конечно же, слышал о новой программе социальной адаптации осуждённых?
Ах, вот оно что! До меня наконец доходит смысл происходящего.
— Да, — говорю я.
— Раз так, то ты должен знать, что представляет собой программа? — Начальник смотрит на меня вопросительно.
— Да, — отвечаю.
Ну, разумеется, знаю.
В нашей среде эта программа называется перепрошивкой сознания. По-другому — промывание мозгов.
По замыслу, процедура должна раз и навсегда поменять личность человека, заставить не совершать впредь противоправных действий. Однако, на практике, говорят, ещё ни один эксперимент не завершился успехом. Большинство испытуемых либо погибли, либо окончательно свихнулись, переехали из одного учреждения в другое — из тюрьмы в психушку. Некоторых, впрочем, действительно выпустили на свободу, но я слышал, что этих некоторых процедура превратила в овощей, в безвольные комнатные растения, которые самостоятельно в туалет-то сходить не могут.
— Несмотря на неудачи, наши учёные продолжают работу, — говорит хозяин воодушевлённо — это он умеет. — Внедряют новую технологию, и у неё, несомненно, большое будущее. Методика сводит риски к минимуму. По прогнозам, девяносто пять процентов процедур будут иметь положительный результат.
Я учтиво киваю в такт словам, и хозяин продолжает:
— Как ты понимаешь, отбор кандидатов весьма строг. Мы не можем оказать такую честь первому попавшемуся заключённому. Комиссия перелопатила сотни тысяч дел в поисках двух десятков подходящих осуждённых. И я рад сообщить, что ты оказался в их числе. Поздравляю!
— Спасибо, — едва выдавливаю из себя.
— Дело за малым. Тебе остаётся лишь дать согласие на участие в эксперименте.
Ничего не скажешь — равнозначный обмен. Если соглашусь, то они скосят мне срок и выпустят на свободу.
Но!
Если эксперимент провалится, то я могу просто погибнуть. Или того хуже — останусь до конца дней моральным калекой. Сидеть в кресле и, пуская слюни, тупо пялиться в окно.
Видимо, моё лицо не выражает одобрения или понимания всей прелести полёта научно-технической мысли, потому что хозяин спешно приводит дополнительные доводы:
