Время огня полностью

Успокойтесь, я не собираюсь выдавать этот рассказ за истинный. Во-первых, таково требование литературной конвенции, которая восходит к временам светлой памяти Теодора Рузвельта. Во-вторых, вы мне все равно не поверите. В-третьих, всякий рассказ, подписанный моим именем, должен восприниматься как развлечение: я ведь писатель, а не пророк. В-четвертых, я сам его записал. Там, где в массе завещанных мне записок, вырезок, фотографий и записей воспоминаний возникали пробелы и сомнительные места, мне приходилось восполнять их своими предположениями. Мне показалось необходимым изменить имена и географические названия. Короче, мне пришлось многое досочинить. И, наконец, я сам не верю ни в одно слово.

Сейчас моя цель рассказать вкратце о докторе Роберте Андерсоне. Книга эта появилась благодаря ему. И я старался сохранить стиль его речи, его дух.

Видите ли, я ему многим обязан. В последующем изложении вы узнаете некоторые темы из моих предыдущих рассказов. Он сообщил мне эти темы и идеи, описал фон и действующих лиц, рассказывал час за часом, пока мы сидели у камина, потягивая шерри и слушая Моцарта. Конечно, я подверг его рассказы литературной обработке, чтобы сделать их своими. Но идея принадлежит ему. Никакой платы он не хотел принимать. «Если удастся напечатать, — говорил он, — накормите Карен (Карен Андерсон, жена писателя, автор ряда фантастических книг. — Прим. перев.) прекрасным ужином в Сан-Франциско и выпейте за меня».

Конечно, мы говорили о многом. Я хорошо помню эти наши разговоры. У него было своеобразное чувство юмора. Очень вероятно, что, оставляя мне эту груду материала в такой форме, как он это сделал, он превратил свои фантазии в еще один, последний, розыгрыш.

С другой стороны, его рассказы бывали и необычно для него мрачными.

Может, мне показалось? Иногда я заставал его в обществе одного или двух младших внуков. И замечал, что удовольствие от общения с ними часто сопровождается у него какой-то болью. А когда я виделся с ним в последний раз и наш разговор коснулся будущего, он неожиданно воскликнул:

— О, боже, дети, бедные дети! Пол, наши поколения прожили свои жизни удивительно легко. Нужно было только быть белым американцем, обладать относительным здоровьем, и нам обеспечено место под солнцем. Но сейчас история и здесь возвращается к своему нормальному климату, и климат этот — ледниковый период. — Он допил вино и снова налил — быстрее, чем обычно. — Стойкие и везучие выживут, — продолжал он. — Остальные… им придется довольствоваться тем, что пошлет судьба. Врач должен привыкнуть к такой мысли, не правда ли? — И он сменил тему разговора.

В старости Роберт Андерсон был высок и строен, плечи у него слегка сутулились, но в целом он находился в прекрасной форме, что приписывал регулярным пробежкам и езде на велосипеде. Лицо у него было худое, синие глаза за толстыми очками, одежда всегда чистая, седые волосы аккуратно причесаны. Говорил он неторопливо, подчеркивая свои слова жестами, взмахами трубки, которой наслаждался дважды в день. Манеры у него были спокойные и дружелюбные. Тем не менее он был независим, как его кот.

— В моем возрасте, — заметил он, — то, что раньше назвали бы странностью или обидчивостью, называют милой чудаковатостью. И я этим пользуюсь. — Он улыбнулся. — Когда настанет ваш черед, вспомните мои слова.

Внешне он прожил очень спокойную жизнь. Родился в Филадельфии в 1895 году. Он был отдаленным родственником моего отца. Наше семейство скандинавского происхождения, но одна его ветвь со времен гражданской войны живет в Штатах. Однако мы с ним никогда не слышали друг о друге, пока один из его сыновей, интересовавшийся генеалогией, случайно не поселился недалеко от меня и не связался со мной. Когда старик приехал к сыну в гости, нас с женой пригласили. И мы сразу сошлись.

Его отец был журналистом, в 1910 году он редактировал газету в небольшом городке на среднем Западе (нынешнее население городка 10 тысяч; тогда было меньше). Я назову этот городок Сенлаком. Роберт Андерсон описывал свою семью как номинально религиозную (епископальная церковь) и преимущественно демократическую. Он едва закончил предварительное обучение медицине, как началась первая мировая война и он оказался в армии. Впрочем, в Европу его не отправили. Демобилизовавшись, он закончил докторантуру и интернатуру. У меня сложилось впечатление, что в то время у него бывали приключения. Но ничего серьезного. Со временем он вернулся в Сенлак, начал практиковать и женился на девушке, которая долго его ждала.

Мне кажется, он так и не обрел спокойствия. Но работа практикующего врача не бывает скучной — до того, как прогресс обрек его на выписывание направлений к специалистам, — а брак его был счастливым. Из четверых детей трое мальчиков дожили до зрелого возраста и по-прежнему здравствуют.