Поручик Витек вот уже час блуждает по щецинскому порту. Наконец, он находит человека, которого так упорно ищет. Это крановщик, коренастый мужчина с приятным, хотя и несколько хитрым выражением лица.
— Пан Вавжик?
— Да, а вы?
Поручик показывает служебное удостоверение.
— Известно, что десять лет назад вы были руководителем отдела рыбацких артелей в уездном Народном Совете.
— Был. Это верно. Только я бросил канцелярскую работу. В порту можно больше заработать. Я делаю полторы нормы и получаю приличную монету.
Вавжик хлопнул себя по карману.
— А существует ли еще артель «Чайка»? В Народном Совете не знают.
— Ее расформировали более десяти лет назад. Даже почти одиннадцать. Была артель «Чайка», это верно.
— Там работал некий Зомбек?
— Какой Зомбек?
— Эмиль Зомбек. Он был в артели бухгалтером.
Поручик вынимает из портфеля конверт, из конверта — пожелтевший документ.
— Это справка, выданная Зомбеку директором артели. Подпись директора неразборчива.
Вавжик внимательно рассматривает справку, с недоверием качая головой.
— Это какая-то липа. В артели «Чайка» всю бухгалтерию вел я сам. Все счета, все деловые бумаги. И всех там знал. Конторщиков было больше, чем рыбаков.
— Как же вы тогда руководили еще и отделом в Народном Совете?
— Ну, знаете, — смеется Вавжик. — Нужно было как-то прокормиться. В Совете я имел небольшую зарплату, да еще по полставки в двух артелях. Каждый должен как-то устраиваться. Сам живешь и другим дай пожить. Вы знаете, как это делается.
— А остались какие-нибудь архивы, где можно найти бумаги расформированной артели? Я должен это проверить.
— Пан поручик, нужно смотреть на жизнь реальнее. От этих давних послевоенных артелей уже ничего не осталось. Архивы пошли в переработку. Тогда еще прислали циркуляр насчет того, сколько килограммов макулатуры нужно сдать государству. Вот мы и покидали в грузовик все счета и акты. Страна растет, требует бумаги, не так ли? А ваш Зомбек никогда в «Чайке» не работал. Я это знаю на все сто процентов. Боже мой, какое было время! Сколько мы водки выпили в этой артели! У меня до сих пор похмелье. А вас кто-то дурачит, пан поручик. В «Чайке» никогда не было никакого Зомбека…
Поручик прячет справку обратно в портфель.
Сержант Клос сидит за большим дубовым столом в скромно убранной комнате. Он смотрит сначала на буфет, потом с интересом разглядывает цветную олеографию, изображающую битву под Рацлавицами.
Входит ксендз из местного прихода, седой, в вытертой и выцветшей от солнца сутане, в теплых, хотя уже не холодно, туфлях. Он ставит на стол деревянный поднос, снимает с него тарелочку с медовыми сотами, несколько горбушек свежего хлеба, масленку и глиняный кувшинчик с молоком.
— Нужно подкрепиться, сын мой, — говорит он сержанту, — путь до нас нелегкий. Обещали провести железную дорогу, но это только в будущем году. Деревенька на отшибе, может, это и к лучшему.
Ксендз разливает молоко по кружкам, придвигает одну из них сержанту.
— А что с этим Эмилем Зомбеком, — спрашивает Клос, — о котором я вам говорил?
— Сын мой, это тяжелые воспоминания, — морщится ксендз, — Во время войны гитлеровцы сожгли всю нашу деревеньку за укрытие партизан. Все тогда ушло с дымом, даже деревянный храм, а было ему уже за триста лет. И приходские книги все сгорели. У нас теперь новый, каменный храм, может, видел по дороге? Сухой, прочный, крытый оцинкованным железом, а все же тот, деревянный, был сердцу милее.
Сержант высасывает мед из сот, закусывает хлебом, запивает молоком.
— Это самая здоровая пища, — улыбается ксендз, радуясь аппетиту своего гостя. — О чем это я говорил?
— Об Эмиле, который тут родился, — подсказывает сержант.
— А, правильно. Скажу тебе искренне, этого Эмиля Зомбека я не очень-то и помню. Знаю только то, что жил у него за лесочком дядька, кузнец. А родителей его гитлеровцы здесь убили. Родителей помню, почтенные были люди.
— А может кто-нибудь в деревне…
— В деревне трудно дознаться, здесь уже все новые. Из-за Буга пришли, репатрианты. Старые прихожане вымерли. Немцы всех сожгли и расстреляли, дитя мое… Хотя, подожди, соврал я тебе, бог свидетель, что соврал. Остались двое с того времени.
— И живут здесь?
— Здесь. Один — старец, блаженный с того страшного дня. А другая — его дряхлая жена, совсем глухая и неграмотная. Они, когда жгли деревню, укрылись на картофельном поле, около самого леса. Больше с того времени никто не уцелел.
— А та кузница, про которую вы говорили? А кузнец?
— Кузня была деревянная, только каменный очаг от нее и остался. А кузнец примкнул к войску, которое пришло с востока, и больше уже сюда не возвращался.
Ксендз снова выходит и возвращается через минуту с маленькой миской и лоскутом льняного полотна.
— Руки вымой после меда, — говорит он.
Сержант погружает ладони в миску, перебирает в воде пальцами.
— А как же вы уцелели, пан отче?
— За два дня до того, как сюда пришла жандармерия, чтобы спалить деревню, я уехал в Люблин… Сын мой, пути господни неисповедимы, и никогда неведомо, почему всевышний одних забудет, а других оградит. Никогда неведомо — почему.