Она собиралась потребовать от хозяина, чтобы тот выселил постояльцев немедленно. За те деньги, что она платит, с этим можно живо управиться. Жажда скорее выставить чужаков из комнаты брата застучала в висках, но от мысли вот-вот привести туда Сэммиш ей вдруг стало немного не по себе.
– Пойдет, – согласилась Алис и двинулась прочь. Ощущение победы было странным и непривычным, но ведь оправданным! У нее комната Дарро. У нее работа Дарро, в чем бы его работа ни состояла. Единственным изъяном в этой ночи было шлепанье шагов Сэммиш из-за спины, будто та за нею гналась.
– Теперь и золото тратишь? Я думала, ты его бережешь.
– Андомака не просила его вернуть, – бросила Алис.
– Может, золото вообще не ее. Может, он работал на кого-то другого. Как-то не сходится. Дарро полагалось вернуть им нож. Нож, выходит, у него был, но он его так и не отдал. Почему? Что за женщина искала этот кинжал? Твой брат разжился золотом, но люди, на которых он работал, похоже, об этом не знают. Не складывается. Видишь, ничего из этого не складывается.
– Не ты ли только что убеждала меня, что я узнала достаточно и больше искать нам нечего?
– Я, – сказала Сэммиш, и в голосе стояло отчаяние, – сама не знаю, что говорю.
– Ты просто их невзлюбила.
– Я не ревнивая.
– Я и не говорю. Невзлюбила ты их, только и всего.
Они прошли еще полквартала. Ближние дома стояли почти в полной темноте, совсем тихие. Там и сям мерцало по окошку, из ставен выбивались отсветы свеч. Звезды тонули в тучах и выныривали вновь. Кругом ни звука – только их шаги да хохот какого-то мужика невесть над чем вдалеке.
Дальше на юг будет Притечье – пиво и уличные костры, где можно погреть озябшие руки. Будет жареная сахарная свекла и медовые орешки, и им обеим хватит питья навеселиться вволю до самой зари. В конце концов – окончание жатвы. Китамар накопил жирка на год вперед. Может расщедриться.
– Невзлюбила, – согласилась Сэммиш.
Чтобы познать некую вещь – дом, город, улицу, возлюбленную, – с нею необходимо провести полный год. Улица, скованная зимним льдом, не та улица, чьи – те же самые – камни омывают весенние ливни. Любовница в пламени первой страсти – другой человек по сравнению с той, чей пожар поостыл.
И даже тогда год – это всего лишь год, а жизнь – это всего лишь жизнь. Дайте срок, и обретенная нежность в измученном невзгодами сердце заставит вострепетать самих богов.
Первый снег в этом году выпал рано – сыпался с низкого, тусклого неба. Жидко светило солнце, процеживаясь сквозь облака, как молоко через марлю. Алис сидела у окна с откинутыми ставнями – ныне ее окна, за своим столом, в своей комнате, выходящей на отдаленную реку, – и смотрела, как снежинки из темных крапин против вышней блеклости превращаются в белые хлопья на фоне стоящих через улицу зданий. Это казалось фокусом уличного волшебника – превращение вещи в свою противоположность прямо на глазах и вместе с тем незримо. От дыхания исходил легкий пар. Щеки на холоде казались покрывшей лицо маской.
На нее был надет темный шерстяной плащ, не черный, но насыщенно-серый, и перчатки без пальцев того же цвета. На ней были добрые сапоги из толстой и вместе с тем мягкой кожи, с пряжками на боку. На ней были рубашки, три слоя хлопка, и на поясе – длинный кинжал. Не серебряный, зато из стали, и стоил он больше всего, чем ей доводилось раньше владеть. Все новенькое, купленное недавно. Учитывая, насколько данный наряд отличался от ее обычного гардероба, возникало закономерное ощущение, будто она носит маскарадный костюм. Но это чувство придавало уверенность. Того Алис и добивалась.
Жилье ее было уединенным, неброским, а подъем с улицы в комнату достаточно длинным, чтобы не выходить из дома без веской причины. Худощавый мальчуган в оспинах за плату раз в день притаскивал хлеб с сыром и воду. Двое девчонок с крыши делили комнату за северной стеной и раз в месяц готовы были поделиться хлопковыми прокладками. Ночной горшок спокойно опорожнялся в окно. Матрас на досках был тонким, но не вонял, и в нем еще не завелись клопы. Теплоты мягкого одеяла хватало отгородиться от предрассветной стужи.
