И вот сейчас я любуюсь Джереми и не могу оторвать глаз. Малыш – само очарование. Белокурые волосы завиваются колечками, щечки круглые, широко раскрытые глаза поражают необычным, синим цветом с шафранным оттенком. Тут я вспоминаю, что у всех младенцев до года глаза голубые, а потом их цвет меняется. У Роджера глаза… были темно-карими. Ева унаследовала их от отца, и у сынишки они тоже со временем станут темно-карими.
Наблюдаю, как шевелятся щечки малыша, когда он пьет из бутылочки. Но вот Джереми прекращает свое занятие и начинает рассматривать нас. На правом запястье ребенка лонгет из синего стекловолокна. Его ручонка покоится на обширной груди медсестры. На лобике виднеется выпуклый багровый синяк. Ручки у Джереми пухлые, и на мгновение мне чудится, что костяшки пальцев расположены задом наперед. Тут же ругаю себя за глупость: это обычные ямочки, какие бывают у младенцев. Господи, я все забыла!
Медсестра, которая привела нас в палату, наклоняется над Джереми.
– Привет, мой сладенький! – воркует она и гладит ребенка по щеке. – Как поживает моя прелесть?
Джереми мигает глазенками и снова принимается за бутылочку.
– Кэрри, это сестричка Джереми, – представляет дочь медсестра. – Ее зовут Ева.
– Неужели? – удивляется Кэрри. – Вот славно. – Она передвигается на край кресла. – Хочешь покормить братика из бутылки?
Ева испуганно пятится к двери:
– Ну же, не стесняйся. Здесь нет ничего сложного.
– А я не сделаю ему больно? – с опаской спрашивает дочь.
– Нет, что ты! – Сестра энергично качает головой. – Его ручку защищает лонгета. И вообще, скоро он полностью выздоровеет. Джереми – везунчик. Трещина на запястье заживает по принципу зеленой ветки.
«Везунчик». Слова медсестры болью отзываются в сердце.
Ева неуверенно приближается к креслу-качалке, и медсестра встает, чтобы уступить ей место.
– Иди сюда, милая, не бойся. Садись в кресло и ставь ногу вот на эту подставку. Вот так. Джули, дай девочке подушку. Путь положит на колени.
Малыша передают Еве, и из-под фланелевого одеяла выбивается пухлая, как у херувима, ножка с пальчиками-горошинами. На лодыжке Джереми тоже красуется «противоугонный» браслет.
Через час я сижу в кресле-качалке с Джереми на руках. Пришлось выручать Еву. Откуда ей знать, что ребенок должен после еды срыгнуть газы?
А мне вдруг отчетливо вспомнилось все. Маленькое теплое тельце на руках, доверчивое крошечное существо, нуждающееся в моей помощи. Осторожно наклоняю младенца вперед и глажу по круглой спинке. Джереми срыгивает газы и излишек пищи, а я вытираю ему подбородок и крепко прижимаю к груди. Пушистая головка ребенка покоится на моем плече, Джереми засунул большой палец в рот и словно размышляет. Он еще не дремлет, а только смотрит в пространство синими глазенками с длинными ресницами.
А я боюсь пошевелиться и нарушить его покой.
– Здравствуйте. – В палату заходит женщина лет пятидесяти с коротко подстриженными седыми волосами. На ней жакет и юбка приглушенного цвета «баклажан». В ушах жемчужные серьги, а голос ласковый и тихий. – Вы Аннемари?
– Я.
– А я – Сандра из Департамента по делам детей и семьи. Мы с вами уже беседовали по телефону.
Сандра поворачивается к Мутти и Еве. Они расположились возле окна.
– Тебя зовут Ева?
– Да, – отвечаю я за дочь. – А это моя мать Урсула Циммер.
– Примите искренние соболезнования по поводу тяжелой утраты. – Лицо Сандры принимает печальное выражение.
Ева застывает, словно каменная. Не знаю, чего ждать от дочери, то ли сейчас расплачется, то ли придет в ярость. И то, и другое – естественная реакция. Слишком большое горе свалилось на шестнадцатилетнюю девочку. Впрочем, для сорокалетней женщины оно тоже не по силам.
– Благодарю за сочувствие, – отзывается Мутти, избавляя внучку от необходимости отвечать Сандре.
Похоже, Сандра тоже поняла ситуацию.
– Аннемари, позвольте похитить вас на пару минут, – обращается она ко мне.
– Да-да, конечно, идемте.
Мутти мгновенно оказывается рядом и протягивает руки, чтобы забрать у меня Джереми. Она берет ребенка под мышки и прижимает к груди, а тот начинает хныкать.
– Нет-нет-нет, не надо плакать, – приговаривает Мутти, поддерживая Джереми одной рукой снизу, в другой обнимая за спинку. Головка малыша примостилась в узловатых пальцах Мутти, а она сама мерно раскачивается из стороны в сторону. Тоненькое попискивание постепенно перерастает в рев, и Мутти начинает петь колыбельную.
Ева наблюдает за мной из-под удивленно приподнятых бровей.
– Я скоро вернусь, детка.
Она молча кивает в ответ.
Целую свою девочку в лоб и пожимаю руку, желая приободрить. А теперь надо скорее уходить, чтобы Ева не заметила навернувшиеся на глаза слезы.
