Когда-то, совсем давно, один эллинский умник потребовал у Высших сил предоставить ему точку опоры. «А тебе зачем?» – поинтересовались там. «Да вот хотелось бы перевернуть мир», – застенчиво глядя в землю, ответил умник.
Подумали – и не дали. И правильно, кстати, сделали. Перевернул бы он вряд ли. Ну а вдруг! Оно кому-нибудь надо?
Но амбиция-то какова!
Бывают серьезные амбиции и в наши дни. Бывают, будем справедливы. Но мы ведь – всего лишь современники. А большое, как было сказано, видится на расстоянии. Поэтому в глаза постоянно бросается совсем другое, более печальное.
Нынешний среднестатистический умник тоже время от времени говорит что-то о точке опоры. Типа неплохо бы на что-нибудь опереться. «Ну а тебе-то еще зачем?» – спрашивают его со сложной смесью жалостливого дружелюбия и плохо скрытого раздражения. «Да вот думаю, как бы с дивана подняться. А то вон на щеках вся подушка уже отпечаталась». «Ну ладно, – говорят, – бери, не жалко».
Умник какое-то время думает, а потом говорит: «Да ну ее, эту вашу точку, уберите-ка вы ее отсюда. Без нее тошно».
И с облегчением переворачивается на другой бок, лицом к стенке, где долго и творчески плодотворно разглядывает на обоях давнее привычное кофейное пятно, по своим очертаниям неожиданно напомнившее ему полузабытый силуэт его первой – строгой, но справедливой – учительницы Александры Федоровны.
Широко известно, что зависть является питательной средой для человеческой подлости, для предательства, для клеветы и доносительства. Иногда зависть чревата войнами или бунтами, бессмысленными и беспощадными. Иногда это сильное, хотя и малопочтенное чувство лежало и продолжает лежать в сюжетной основе различных литературных произведений, в том числе и классических.
Но иногда, если постараться и если повезет, самозарождающаяся непрошеная энергия зависти вполне способна со временем преобразовываться в творческую, созидательную энергию. Всякое бывает.
Однажды в дружеском кругу зашел разговор на странную тему. Почему-то заговорили именно о ней, о зависти. То есть все стали вдруг по очереди признаваться в том, кто когда кому и чему остро и болезненно завидовал. В основном речь шла о детстве – это всегда интереснее, потому что ярче и жанрово чище.
Признания были разные.
Один завидовал своему однокласснику, у которого была кожаная летчицкая куртка, доставшаяся ему от отца – бывшего авиационного штурмана. Другая, по имени Татьяна, завидовала когда-то соседской девочке, потому что у той было роскошное имя Олимпиада. Третий завидовал младшему брату-дошкольнику, потому что ему, брату, не надо было вставать чуть свет и тащиться в школу.
И мне было о чем вспомнить. Потому что – пришло время признаться – мальчик я был необычайно завистливый.
Но что интересно: завидовал я все больше чему-нибудь скорее странному, чему-нибудь такому, чему обычно завидовать как-то не принято. Если я и был маленьким Сальери, то моими Моцартами были не авторы великих «Реквиемов», а совсем, мягко говоря, другие персонажи.
Так, например, я вспомнил, что серьезно завидовал соседу по парте, умевшему шевелить ушами. Но недолго я ему завидовал. Потому что очень скоро я научился этому и сам. И не абы как. В отличие от недавнего объекта моей зависти я научился шевелить не только двумя ушами вместе, но и каждым по отдельности.
Ученик, как это иногда случается, превзошел учителя. Но никакого, кстати, портрета с надписью «Победителю-ученику от побежденного учителя» я от него не дождался. Ну и ладно! Он и без того был посрамлен, а я справедливо прославлен и возвеличен.
Также я завидовал однокласснику, который вместе со своей матерью жил в заводской проходной.
Это было, конечно, незабываемо!
Целый день мимо них шастали разные люди, некоторые здоровались и останавливались поговорить. В их жилище как-то помещались две перпендикулярно расположенные относительно друг друга кровати и стол с керосинкой. Где-то каким-то образом размещалась и посуда. Я это знаю точно, потому что мне посчастливилось однажды у них пообедать. И я навсегда запомнил, что именно мы ели. На первое был суп с макаронами, а на второе – просто макароны. Мне это ужасно понравилось, а другу я, разумеется, тяжело и даже отчасти злобно завидовал.
Но, в отличие от искусства шевеления ушами, такого уровня роскошества мне достичь не удалось никогда. Я даже и не мечтал об этом. То есть все же мечтал, но мечты эти я старался надежно упрятать в отдаленных тайниках души.
Да, я был завистлив. И я не уверен, что эта малосимпатичная страсть вполне покинула мою беспокойную душу.
И я не ищу оправданий. Ну, если не считать оправданием то малозначительное обстоятельство, что завистлив я был абсолютно бескорыстно. И действительно, может ли, скажите, быть какая-нибудь корысть в зависти даже не людям, а тем или иным представителям животного мира? Думаю, вряд ли.
А я хорошо помню, что в раннем детстве я завидовал им, завидовал мучительно и страстно. Всем по очереди.
