— Гражданин Советского Союза! — удивилась Валентина, и в ее голосе прозвучало плохо скрываемое презрение. — Возможно, шпион, засланный на Запад.
Сталин умер в марте, шестью месяцами ранее, но Валентина не строила никаких иллюзий по поводу того, что коммунистический режим позволит своим гражданам стать свободнее. В статьях, которые она читала в газетах, рассказывалось о культе личности, о красных флагах с серпом и молотом, о том, как покорная и восторженная толпа размахивала этими стягами перед своими вождями, и Советский Союз в сознании Валентины стал ассоциироваться с Третьим рейхом.
— Давай не будем говорить о политике, мама.
— И как же зовут твоего выдающегося незнакомца? — спросила мадам Фонтеруа, протягивая чашечку дочери.
Камилла положила в нее сахар.
— Сергей Иванович Волков.
Пораженная тоном дочери, Валентина вгляделась в ее лицо. А Камилла ощутила удивительное спокойствие. Она полностью сосредоточилась на маленькой ложке, которой размешивала сахар, раздражающе бряцая ею о хрупкие стенки фарфоровой чашечки. Молодая женщина не поднимала глаз.
Валентина рассматривала красные губы, изысканно подведенные глаза, темные стрелки бровей, волосы, собранные на затылке атласным бантом. «И когда только она успела стать взрослой женщиной?» — озадаченно подумала Валентина. Обе представительницы Дома Фонтеруа были одеты в элегантные черные костюмы с длинными сигарообразными юбками, шею и одной и другой украшал жемчуг: длинные бусы у Валентины, причудливое колье — у Камиллы. «Наверное, мы похожи на двух ворон, сидящих на проводах», — решила Валентина и с трудом сдержала нервный смешок.
— По всей видимости, ты неплохо его знаешь. На каком языке вы разговариваете?
— Чаще всего на французском, но иногда и на русском.
— Ты выучила русский язык?
— Да. Я посещаю курсы. Но Сергей отлично владеет нашим родным языком.
«Откуда этот молодой человек, живущий в Советском Союзе, знает французский?» — удивилась Валентина. Она бы еще поняла, если бы речь шла об отпрыске дворянской семьи, чудом избежавшем расстрела и ссылки, но сибиряк? Эта загадочная земля за Уралом вызывала в памяти мадам Фонтеруа какие-то обрывочные воспоминания о Транссибирской магистрали, о городах Омск и Томск, так похожих по звучанию, и о Михаиле Строгове, которому выжгли глаза[72].
Валентина также смутно припомнила, что одного из служащих Дома Фонтеруа большевики повесили во время революции.
Ну и, конечно, Леон, который исчез где-то в Сибири, так далеко, что не было никакой возможности отправиться на его поиски. Так странно! Незнакомец из России внезапно появляется на паперти церкви Мадлен, а на следующий день нотариус, читая завещание Андре, упоминает своего младшего брата. «Ввиду отсутствия моего брата Леона, пропавшего в России еще до Первой мировой войны, о котором все близкие никогда не прекращали скорбеть, я завещаю двоим моим детям в равных долях семейное предприятие…» Валентине показалось, что в этой далекой Сибири было нечто от Атлантиды и что оттуда нельзя было ждать ничего хорошего.
— Увидев, как ты пожирала его глазами, я невольно задалась вопросом, насколько серьезны ваши отношения. Тебе следовало бы подыскать себе мужа, родить детей, Камилла. Время имеет неприятную особенность — с годами оно мчится все быстрее и быстрее. Ты уже не так молода и сама это знаешь.
Камилла напряглась, охваченная гневом. Как же ее утомило это вечное сражение с матерью! Ребенком она боролась за ее внимание, девушкой — за право учиться, и, наконец, повзрослев, стала сражаться за возможность быть правой рукой отца. Валентина всегда лишь порицала дочь. Все, что делала Камилла, казалось матери неправильным.
— Почему с тобой всегда так сложно, мама?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты никогда не пыталась понять, что я чувствую. Всю мою жизнь, с самого детства, ты удерживаешь меня на расстоянии, как будто я совершенно чужой человек, занесенный в этот дом каким-то злым роком. Ты воспринимаешь меня как нечто лишнее, обременительное. Все, что касается меня, тебя раздражает, ты не понимаешь, что и почему я делаю. И ты даже не даешь себе труда попытаться понять.
Мать внимательно смотрела на дочь, брови на ее совершенном лице удивленно поднялись. Камилла вздрогнула, осознавая, что рядом с матерью всегда ощущала холод.
— Ты преувеличиваешь. Как всегда. Я не думаю, что…
— И папу тоже, ты ведь его тоже никогда не любила, не так ли? А он тебя обожал. Он был слишком добрым и слишком слабым. Мужчина, покоренный тобою, — легкая добыча.
Шокированная ее обвинительным тоном, Валентина сурово взглянула на дочь.
— Прошу тебя, Камилла. Я не идол, на меня не надо молиться. И я не пожираю мужчин.
— Действительно? А отец Максанса?
Мать побледнела.
— Что ты имеешь в виду? — спросила мадам Фонтеруа внезапно осипшим голосом, медленно ставя чашечку на стол.
— Максанс ведь не Фонтеруа, не правда ли?
Немигающие светлые глаза. Чуть приподнятый подбородок, трепещущие ноздри.
— Ты потеряла голову, моя бедная девочка.
