Александр внезапно вспомнил о госпоже Либерман и ее дочери. Он вновь кинулся на лестничную площадку, взлетел по ступеням и бросился к квартире портного, чтобы утешить родных несчастного.
— Они опять увозят евреев, прибывших из других стран, как тогда, в мае, — пролепетала Эстер Либерман, сжимая на груди полы халатика. Ее лицо опухло от слез. — Они сказали, что отвезут его в Дранси. Вы знаете, где это, месье Манокис?
Огорченный Александр отрицательно покачал головой. Женщина зарыдала с удвоенной силой. Маленькая девочка прижималась к ногам матери, засунув палец в рот.
— Послушайте, я сейчас приготовлю какое-нибудь горячее питье, — предложил Александр. — У меня еще остались запасы настоящего кофе. Никуда не уходите, я сейчас вернусь…
«Вот дурак! — упрекнул себя грек, направляясь в свою квартиру. — Куда, по-твоему, может уйти эта несчастная женщина?»
Он лихорадочно натянул ботинки, порылся в ящиках и нашел драгоценные кофейные зерна, хранившиеся в керамическом горшочке.
Через час, когда молодая женщина немного воспрянула духом, Манокис вернулся к себе.
В начале весны несколько тысяч евреев, родившихся не во Франции, были вызваны в префектуру. Их вывозили в лагеря, расположенные в Луаре. Однако Александр впервые оказался свидетелем жестокой и гнусной облавы.
Французские полицейские при поддержке подразделений оккупантов врывались на заре в дома людей, которые не совершили никакого преступления и даже правонарушения. Александр никак не мог забыть искаженное лицо Эстер Либерман, растерянный взгляд ее дочери. Он вспомнил о своих многочисленных коллегах, которых, начиная с октября, коснулись отвратительные мероприятия, направленные против евреев.
Весь квартал пестрел желтыми листами бумаги, на которых было написано «
Позднее, в то же утро, Александр тщательно пережевывал сероватый хлеб, стараясь не уронить ни единой крошки, и рассеянно листал газету «Le Matin»[47]. Статьи подвергали цензуре, и они почти не представляли интереса. Когда прозвучал звонок, мужчина вздрогнул, как будто совершал преступление.
Открыв дверь, он обнаружил свою служащую Сару в сопровождении худого молодого человека, кусающего губы.
— Прошу прощения за беспокойство, месье, — сказала девушка и с мольбой взглянула на меховщика. — Могла бы я поговорить с вами?
— Разумеется, входите, прошу вас.
Александр закрыл дверь, и все они прошли в мастерскую.
— Я хочу представить вам, месье, моего брата Симона. Месье, не мог бы он сегодня переночевать у вас дома? — На глазах у Сары выступили слезы. — Мы ужасно боимся, вы понимаете… Сегодня утром они арестовали моего отца, а вот Симон… Случилось чудо, он провел ночь у друзей, так как не успел на последний поезд метро. Но моя мама и я, мы уверены, что они станут его искать, ведь он тоже в списке. Мы не знаем, к кому обратиться, и тогда я подумала о вас…
Сара, похоже, была в предобморочном состоянии. Эта девушка работала у Александра уже два года. Она попала к нему совершенно случайно, когда Манокис только-только перебрался на улицу Тревиз. Ее дядя был скорняком, но семья с трудом сводила концы с концами. Заработок Сары стал хорошим подспорьем для семьи. Александр был покорен ее живостью и непосредственностью. Жизнерадостная юная швея обладала пальцами волшебницы и никогда не отказывалась от работы.
Когда большая часть клиенток оставила столицу, Александр опасался худшего, но совершенно неожиданно у него появилась другая, малоизвестная и более шумная клиентура, у которой не было никаких проблем с деньгами. Когда одна из таких женщин с обесцвеченными волосами и ярко накрашенными губами впервые предстала перед Манокисом и, ничтоже сумняшеся, вытащила из сумки пачку банкнот, мастер не знал, как реагировать. Должен ли он был пересчитать купюры, как делал это в банке, или же попросить сделать это клиентку? Проходили недели, а его блокнот для заказов постоянно пополнялся новыми записями. Из-за тяжелого экономического положения в распоряжении скорняка имелись в основном шкурки кроликов, и ему требовалось все его воображение, чтобы создавать эскизы пальто, которые бы не походили одно на другое. Он молился и скрещивал пальцы, чтобы к нему не слишком часто являлись клиенты, приносящие с собой изысканные меха, по всей видимости купленные на черном рынке. Работая с такой пушниной, меховщик нервничал.
— Вы станете для меня дорогим гостем, Симон, — улыбаясь, сказал Александр. — Можете оставаться сколько захотите.
— Спасибо, месье! — воскликнула Сара.
— Большое спасибо, месье, — подхватил ее брат, его лицо просветлело, и на нем заиграла робкая улыбка.
Александр сел на табурет.
— Вы хотели еще о чем-то спросить меня, Сара? — участливо осведомился он.
Девушка покраснела и взглянула на брата, который подбодрил ее кивком головы.
