В маленьком материнском огороде, чистом и ухоженном, тянулись на грядках вверх стрелки лука и чеснока, курчавилась зелень укропа, петрушки и моркови. Кустики помидоров и гороха, привязанные к колышкам, ветвясь, наливались бутонами будущих цветков. Нити огуречной рассады расползлись по грядкам и закрыли землю. Цветочная клумба у входа в дом, пестрила всеми оттенками цвета: от бордового, до ослепительно – белого.
Плодовые деревья уже отцвели и сквозь просветы в листве тут и там виднелись мелкие завязи будущих яблок, груш, вишни и абрикосов – всё немногое, что уместилось в этом саду – огороде. Видно было, что приусадебный участок является предметом постоянной заботы матери, которая уходом за овощами – фруктами спасалась от одиночества, ждавшего её внутри дома.
Михаил присел на крыльцо, откинулся к стене дома и, закрыв глаза, умиротворенно вслушивался в весенние звуки пробудившейся природы. Дверь скрипнула, на крыльцо вышла мать в стареньком халате и, присев рядом, прижалась сбоку к своему сыну. Так они и сидели молча, ощущая тепло друг друга, и позабыв все горести прожитых одиноких лет.
Потом мать встрепенулась: «Что же ты сидишь голодный. Пойдем в дом, попьем чайку с хлебушком. Я сварю тебе яичек, творожок есть, а после схожу в магазин, прикуплю продуктов и что-нибудь приготовлю вкусное: радость-то какая – сынок приехал!».
– Нет, мать, в магазин я сам ходить буду пока здесь: перекусим и пойду, а ты посидишь на солнышке – может хворь и отступит.
– Уже прошла болезнь, как тебя встретила, – молвила мать,– одна живу и одна болею, а при тебе, помнишь, всегда хорошо себя чувствую и сейчас, слава богу, мне хорошо стало.
Они прошли в дом и попили чаю с нехитрой снедью. Михаил заглянул в холодильник и, обнаружив его совсем пустым, собрался в магазин, оставив мать, которая присела на крыльцо, уже прогретое солнцем, и ласково смотрела вслед непутевому сыну.
Проходя по поселку, Михаил не обнаружил больших изменений в его облике. Новых построек за эти десять лет здесь не появилось, но многие дома обветшали, крашенные фасады облупились, дороги, по-видимому, много лет не ремонтировались и покрылись выбоинами и ухабами, из которых весенний ветерок выдувал мелкую пыль на редких прохожих.
Действительно, людей, в этот выходной полдень, было немного, но за заборами частных домов виднелись склоненные фигурки, копошащиеся на приусадебных участках, как у матери. На центральной площади, по разным её сторонам, появились два магазина ритуальных принадлежностей, которых не было раньше – видимо этот бизнес успешно развивался, и услуги магазинов пользовались спросом у сельчан.
В продовольственном магазине, куда Михаил заходил и прежде, появился отдел самообслуживания, как и в большом городском магазине, где Михаил работал грузчиком.
Он, по своему разумению, набрал в корзину цветных упаковок с продуктами, вышел на кассу и, рассчитываясь за покупки, обнаружил, что поселковые цены стали вровень с московскими и даже выше, чего не было в его прошлые приезды: местные торговцы подравнялись с московскими предпринимателями в общем деле обирания людей.
Потом Михаил узнал, что зарплаты тех немногих, кто ещё имел работу, остались прежними, и было непонятно, как люди умудрялись выживать на пенсии и зарплаты в пять – семь тысяч рублей, если килограмм вареной колбасы – любимого советского продукта, стоит 150 рублей, а две – три тысячи надо отдать за жильё и коммунальные услуги.
Но люди как-то жили и редкие прохожие не выглядели оборванцами и голодающими – очередная загадка русской души и русской жизни простых людей.
Вернувшись домой, Михаил приготовил куриный суп со свежей зеленью с материнского огорода, пожарил мясо с картошкой, что и составило их обед с матерью. Пообедав, мать прилегла отдохнуть, а Михаил вышел во двор, где просидел пару часов на крыльце, созерцая деревья и грядки, прогреваемые майским солнцем.
Проснулась мать, погода испортилась, начал моросить мелкий дождь, и остаток дня они провели в доме за разговором, о котором соскучилась мать за долгие годы одиночества и вынужденного молчания.
Мать рассказала сыну о своём вдовьем одиноком житье: здоровье её пошатнулось, скачет давление, приходиться пить разные таблетки, но помогают они плохо. Иногда она лежит целыми днями, не встает и забывает даже покушать, а потому ослабла и, наверное, скоро не сможет обиходить саму себя.
Что тогда делать не приложит ума: родственников здесь нет никаких, платить за уход нечем, да и не хочет она, чтобы в доме жил посторонний человек. Хорошо, что приходит сестра из собеса, дважды в неделю, моет пол, убирается и готовит еду. Иначе давно бы у тебя, Мишенька, не было матери, – закончила она и посмотрела выцветшими блеклыми глазами на своего единственного сына.
Михаил удивился: вновь мать назвала его Мишенькой, чего раньше не случалось – обычно мать звала его Миша или сынок и только в далеком детстве называла Мишенькой, отводя в детский садик.
