По вещам трудно было догадаться, какого вида дело привело сюда Пудловского. Ни одной книжки не было на столе, на двух стульях, на окне. Тут же огромный тигель с какой-то застывшей массой, множество палочек, костей, перьев, порванных пергаментов валялись на полу. На стенах висели чучела птицы, начиная с орла до воробья, все с распластанными крыльями. На столе чернели два отрезанных крыла аиста.
Это жилище не имело ни печи алхимиков, ни реторт и банок, ни бутылок, ни других приборов великого дела. Было видно, что хозяин занимался каким-то таинственным делом, но верно то, что не деланием золота, ни поиском философского камня. Птичьи крылья, птицы и остальной инвентарь, казалось, не имеют связи ни с одной ветвью магии, а астрологических и каббалистических знаков нигде нельзя было заметить.
Когда они вошли, еврей тайно под бородой и усами усмехнулся, а потом, поворячиваясь к Пудловскому, который, казалось, ждёт вопроса, спросил:
— Ну, как идут дела?
— Как идут? Идут, но тяжело! Один Господь Бог занет, сколько мне это будет стоить работы, бессонных ночей, раздумий и жизни.
— Но как успехи?
— Как успехи, ребе Хахнгольд! — воскликнул Пудловский, хватая и сильно сжимая его руку, уставляя в него горящие, огненные глаза. — Как успехи? Думаю. Я славный над славными, магистр над магистрами, я как Тубал-Каин, что нашёл…
Еврей пожал плечами и прервал Пудловского, оглядываясь:
— Когда вы ожидаете закончить?
— Закончить! — сказал печально Пудловский, поникнув головой. — Разве я знаю! Разве могу предвидеть? Может, завтра, а, быть может, моей жизни не хватит. Жизнь в эту работу впитывается, как вода в песок. Кажется, что работаешь, а, окончив, не останется и следа работы…
— И надеетесь?
— Если бы не надеялся, давно бы всё бросил, и снова занялся латинскими стихами.
— На чём же остановились?
— Одно разбираю, другое строю, сам не знаю… Я использовал уже строение всех птичьих крыльев, какие только мог достать, и мне кажется, что крылья для человека сделать бесспорно можно. Страус действительно летает тяжело, но летает, а птица Скала…
Еврей усмехнулся.
— Вы не верите в Скалу? Есть о ней всё-таки предания, несомненные.
— Но птичьи кости?
— Что мне там кости! Всё глупость! Достаточно того, что птица, состоящая из мяса и костей, летает; поэтому человек летать должен и будет. Нужны ему только крылья в б
— А где же сила, чтобы ими двигать? — спросил еврей.
— Сила? Силу можно искусственно удвоить, утроить!
— Ну! Почему же не делаете крыльев?
— Давно их делаю…
— Но их не пробовали?
— Не готовы! Всё сам должен делать. Всё! Перья ощипывать, перья подбирать, кости тесать, складывать, пружины вставлять, жизни моей не хватит и на одно крыло.
Еврей по-прежнему улыбался, но так незначительно, что Пудловский, весь занятый своей мыслью, не мог заметить его улыбки. Скорее, веря в то, что еврей разделяет его убеждения, он всё запальчивей объяснял прогресс своей странной работы.
— Если бы я мог получить перья Скалы! А! Отдал бы полжизни. Их строение лучше бы объяснило мне о крыльях для человека.
— Почему не отправитесь в дорогу за ней? — спросил Хахнгольд.
— Шутишь, рабби? Я шуток не люблю, идите отсюда, вы меня не понимаете.
И хотел открыть дверь, когда еврей взял его за руку.
— Послушай меня, мастер, я тебя о чём-то хотел спросить.
— Ну, о чём?
— Об одном из твоих жаков.
Пудловский презрительно сплюнул.
— О котором же из этих шутов?
— Кто последним вписался.
— Пойдём в первую комнату, там список учеников.
Они вошли и магистр, заперев дверь, вытащил книжку, в которой вычитал имя Мацка Сковронка.
— Марцин Сковронок! Бледный, блондин, молодой.
— Хороший латинист… утлично учится.
— Не знаете что-нибудь о его роде и родителях?
— Сирота.
— Он не говорил что-нибудь о себе…
— Разве я бы его спрашивал.
— Позовите и спросите, я буду в другой комнате.
— Тебе это для чего, Хахнгольд?
— Что вам до этого? Мне это нужно. Я вам достану страусиные крылья.
— Точно?
— Несомненно достану.
— Только там в моей комнате ничего не трогай! Ради Бога, не прикасайся даже, ты мог бы уничтожить работу стольких лет, если бы сдул одно пёрышко.
Еврей, смесь скрылся.
Пудловский высунул голову за дверь и позвал:
Несколько пищащих голосков отозвались.
— Позвать мне Мацка Сковронка.
— Он тут.
— Иди один ко мне.
Пудловский нетерпеливо подзывал пальцем, стучал ногой и, впустив мальчика, сел на стул, уставил в него глаза, покашлял и так начал:
— Твоё имя… Мацек Сковронок?
— Так точно.
— Откуда родом?
— Из Руси.
— Дальше…
— Что далше?
— Родители, какого сословия, живы или умерли, кто опекун и близкий?
— Сирота, родителей не имею и не помню…
— Кто они были?
— Бедные люди… шляхта… с Руси.
— Как зовут?
Мальчик замялся.
— Не знаю.
— Где же ты воспитывался?
— На милости у людей.
— Но где?
— В русском Полесье.
Пудловский так мучился этим допросом, за который принялся из-за страусиных крыльев, что обеими ногами топал, содрогался и волновался.
— Имеешь кого из родни?
— Никого.
— Кто тебя сюда прислал?
— После смерти ксендза, который меня учил, сам пошёл.
— Один?
— С ангелом-хранителем.
