— И что он там так долго копается, твой-то? Он что, собирается открыть Америку? — Сначала он спрашивал об этом с некоторым вроде уважением, но постепенно в его вопросах появлялось все больше желчи и раздражения.
Как мог отец объяснить тестю, что в провале всех его начинаний виноват сам дед с его вечными напоминаниями о других — быстрых, легких и постыдных — способах обогащения, что эти дедовы рассказы гасили энергию отца, делали бессмысленным его упорство, воздвигали перед ним жестокие и грубые препятствия, отгоняя призрак ветряных мельниц… Между ними пролегла полоса холодного отчуждения и неприязни, которая с годами обрела даже какой-то благородный оттенок.
Когда дед завершал свое путешествие по винограднику и располагался в гостиной, незамедлительно окружаемый напряженным усердием Миче и Савички, когда отец присаживался в углу, подальше от стола, когда мама становилась за его стулом, стискивая побелевшими пальцами края спинки, только я мог приблизиться к деду и с колотящимся сердцем дотронуться до него. Он гладил меня по голове, скорее по привычке, вряд ли замечая меня, хотя именно я был поводом для выражения постоянного его недовольства.
— Вас мне не жаль, я уже перестал думать о вас, за него мне тяжко, — тыкал он своим толстым волосатым пальцем мне в грудь, будто хотел пробить ее. — И он, как вы, будет нищим скитаться по свету и, как вы, будет еле сводить концы с концами, сидя на одном чиновничьем жалованье! Чему вы можете научить его?..
Несколько раз дед пытался поживиться урожаем из питомника. Он приезжал под вечер с двумя телегами и, ничего не говоря отцу, с помощью работников, не смевших отказать ему, отвозил в город на продажу груши, яблоки и виноград, уложенные в специальные ящики. Радость по поводу того, что он обманул государство и обвел вокруг пальца щепетильно-честного отца, ослабляла его бдительность, и, когда мы с мамой в очередной раз являлись к нему просить денег, потому что «опять сидим без гроша», он безотказно давал их нам. До конца года отец восстанавливал сумму, составлявшую цену украденного. Но дед выручал за него почти вдвое, а мама всегда успевала кое-что потратить на домашние нужды, прежде чем передавала деньги отцу с обычным вздохом: «Сколько бы мы могли сделать на эти деньги, если бы их было побольше…»
В конце концов фокус раскрылся, старый торгаш был взбешен, но так как он уже не мог подолгу усидеть в своей городской квартире, он продолжал приезжать к нам, и единственным видом его мщения нам было «инспектирование» питомника и разговоры в гостиной.
Иным способом дед наказывал Савичку, на которого взъелся, заподозрив, что тот раскрыл его махинации с фруктами. Он вызывал его к себе под предлогом, что ему необходима какая-то услуга от Савички, и впивался взглядом в глаза маленького человечка. От страха Савичке хотелось повернуть голову налево или направо, но всякий раз он наталкивался на пристальный взгляд деда и, чувствуя, как шею у него будто схватывает гипсом, стоял неподвижно, почти теряя сознание, боясь мигнуть, пот заливал его лицо. Так продолжалось, пока дед с ворчаньем не отпускал его:
— Когда наконец уберется отсюда этот идиот!
Месяц целый Савичка болел. Болезнь настигла его внезапно и без видимой причины. Однажды утром он явился к отцу и жалобно промолвил:
— Господин управляющий, прошу вас, отпустите меня. Имею нужду в душевном покое…
Именно в этот момент отцу очень не хотелось расставаться с ним, но совсем не потому, что Савичка выполнял какую-нибудь работу — он ни в чем не разбирался, но во все вмешивался, и работники считали, что Савичка вроде бы помощник или заместитель папы, а так как они знали свои обязанности и выполняли их на совесть, со стороны могло показаться, что они работают под присмотром и руководством Савички; именно ради мнимого порядка, а больше ради компании отец не склонен был отпускать его.
— Ну, ты уедешь, — мялся отец, он вообще не привык отказывать, в данном же случае чувствовал, что был не прав, — а работа? Сейчас ведь самый сезон…
— Сделаете все без меня, справитесь, как справлялись всегда, — заявил Савичка, чувствуя удовлетворение от того, что он тут необходим.
— Знаешь что, — с видимой легкостью решил проблему отец, — на сей раз ты отдохнешь здесь. Никто ничем тебя не озаботит. Гуляй себе по питомнику, дыши свежим воздухом и восстанавливай душевный покой…
Савичка приуныл, на его постном, безбровом личике нос словно бы стал длиннее обычного, глазки мигали испуганно и страдальчески. Целыми днями мотался он по питомнику, то тут, то там, повисал в воздухе, как воздушный шарик, и, словно воздушный шарик, его подхватывали порывы ветра, но чаще всего он сидел на большом белом камне вблизи ограды. Покрыв голову от солнца и мух красным носовым платком, Савичка сосредоточенно созерцал собственный пуп — настоящий исихаст[6] — и что-то бормотал себе под нос.
