Рыжий Кольо давал ей выговориться, слушал и запоминал, что ему нужно было. Он не надеялся узнать какую-нибудь особенно важную подробность, он довольствовался малым, веря, что и это пригодится его товарищам. А что до ее выдумок, так он поощрял их и даже — мягко и тактично — помогал ей сочинять новые истории, наслаждаясь ими как первый слушатель. Иногда, однако, его одолевали сомнения. Со свойственной ему крестьянской сметливостью Кольо решил, что страх, охвативший обитателей дома, позволит ему свободнее вести свои тайные дела, но активность Мички ставила его в тупик. В самом начале он сказал ей: «Пусть боятся, тогда они не будут трогать нас», и она поняла эту фразу слишком буквально и с еще большим рвением принялась «сочинять».
— Смотри только, как бы у них от страха сердце не лопнуло, — как бы в шутку предостерегал ее рыжий конюх, а Мичка принимала это как признание своих заслуг.
— Сегодня я подкинула им нового ежа, — хихикала она в кулачок, — про танк, который потонул в Тундже, а людей сожрали вампиры…
Скорее всего, это было так или почти так — слова могли быть эти или похожие, — потому что Мичка действительно во всех подробностях рассказывала нам о танке и его экипаже, съеденном вампирами.
Напрасно искала мама предсказание о желтом чудовище в своей Библии на французском языке (книга была в кожаном переплете и считалась поэтому самой ценной в доме). Мама собирала нас после обеда и, запинаясь, переводила непонятные тексты, которые не становились понятнее от подробных объяснений — скудные ее познания во французском, приобретенные у частного учителя и испарившиеся в домашних заботах, никак не могли опровергнуть измышления Мички, а воспитание не позволяло маме неправду преодолевать неправдой.
Было трогательно и смешно глядеть, как моя мама, покраснев от благородных усилий, перелистывала толстую книгу и рассеянно бормотала: «Нигде нет, нигде…» — как будто искала недостающую страницу увлекательного любовного романа — это зрелище было бы действительно очень трогательным, если бы гордость мамы не страдала при этом от неудачи и все вместе не настраивало бы ее против Мички. Мама давно уже поняла, что отец ей не опора и рассчитывать на его защиту не приходится, вот она и решила стать вместо отца главой семьи. Воюя с тенями и призраками, мама нашла в Мичке козла отпущения и срывала на ней все свое недовольство. Мама была единственной в доме, кто действительно сомневался в россказнях нашей горничной, и при каждом удобном случае она изо всех сил старалась уличить Мичку во лжи. Это могло бы создать в доме атмосферу нетерпимости, если бы маму тоже не одолевали страхи. Она должна была скрывать это, ведь она являлась неколебимой опорой семьи и дома, но ее внутренняя неуверенность делала ее раздражительной, вспыльчивой, а следовательно, и неспособной выполнить свою тяжкую миссию.
Проще всего было бы выгнать горничную, расстаться с ней раз и навсегда, а все возражения отца, которые по этому поводу могли возникнуть, сделать козырем в своих руках — например, упрекнуть его в мягкотелости, высказать ему в лицо подозрения, намеки и обиды и вынудить его отступить, — но маму не устраивало это самое простое решение проблемы. Может быть, она чувствовала, что Миче необходима ей, потому что среди хаоса бесплотных теней она была единственной осязаемой и уязвимой, да еще и сопротивляющейся, а может быть, мама надеялась, что присутствие Миче усугубит чувство вины у отца; и кроме всего прочего, выгнать Мичку на улицу было бы несправедливо, а этого мама тоже не могла допустить: она была слишком чувствительна. Короче, мама избрала иную тактику и с подозрительной настойчивостью стала проводить ее в жизнь.
Следуя своему буйному и слегка болезненному воображению, даже не пытаясь сопоставить его с фактами, мама уверила себя, что между отцом и Мичкой что-то есть. Нет, она не ревновала его, как могла бы ревновать любящая женщина, страдая и ненавидя, скорее в этом она находила подтверждение своей давней мысли о том, что брак ее неудачен, и тихо торжествовала, но в то же время ей хотелось использовать создавшуюся ситуацию. Подверженная расхожей истине, гласящей, что жена последняя узнает об измене мужа, и гордясь тем, что она «не из таких», мама постоянно «разоблачала» горничную, надеялась, что и отец в конце концов «выдаст» себя, и боялась этого, потому что лучше утешительное сомнение, нежели неизвестный конец.
— Кольо и Мичка развратничают, — говорила мама и испытующе глядела на отца, помолчав, продолжала: — Развратничают скрытно, за нашей спиной, за спиной всего питомника…
— Они ведь собираются пожениться, — после паузы с досадой отвечал отец.
— Собираться собираются, а не женятся! — злилась мама. — До каких пор это будет продолжаться?!
— Ну, назначь им срок и пожени их, — невозмутимо предлагал отец.
