- Слабый слаб всегда, сильный - слаб только в своих желаниях, но обуздав их, он словно одевается в кольчугу... Война не заканчивается с развалом и сдачей государства, просто она становится личным делом, где каждый уже все решает для себя сам - кто он?
- Опять хорошо сказал, - одобряет Денгиз. - Хотя, и не в первый раз от тебя слышу. Но это повторять можно. Теперь слово дела хочу слышать. Для этого же приглашал?
- Хочу предложить "экс". Не вами выдумано, но в этом деле вы лучшие, - говорит Извилина, чуточку передергивая в раскладе.
- Не верю, что ты настолько упростился, - Денгиз смотрит прямо в глаза.
- Если я предлагаю десять банков взять, и даже больше - очень полных банков! Да за один раз! - серьезно, без тени улыбки в глазах, говорит Извилина. - Если я гарантирую отход в любую точку?
(Извилина особо выделяет слово "гарантирую")
Денгиз отвечает не сразу.
- Верю. Другому бы не поверил, а тебе верю. Не представляю, как такое можно обеспечить, но... Но самому тебе, ведь, вовсе не это нужно? Ты что-то другое крутишь? Хотите снова стать океаном? Мы - маленький народ...
- Океан не пренебрегает и малыми речками. Ваша вода сольется с нашей, и кто посмеет ее разделить!
- Надо сказать больше, - говорит Денгиз.
- Скажу, но только тебе... Твоим это знать рано.
- Слово даю.
И Сергей рассказывает...
Везде бьется по самому больному. В России для этого захватывается театр и школа с детьми, в США взрывают универмаг и торговый центр - в стране оставившей себе только одного бога - бога торговли, иного быть не может, здесь собственные болевые точки...
С началом третьего тысячелетия "акты" террора по отношению к отдельным личностям уже не имели того значения, что в прежние времена, когда убийство одного способно было полностью сбить остальных с взятого направления. Личности ли стали не те? "Личностей" современности делало телевидение, оно же их и уничтожало. Оно одно было способно раздуть значение мелочи до катастрофы и "не заметить" катастрофы реальной, не придать ей значения. Однако, планируемое уничтожение города, как личности, лица государства, его центра, гордиева узла управленцев, уничтожение не в какой-то там Африке, где государства появляются и лопаются как пузыри на воде, а находящегося в центре Европы, члена НАТО, всецело принадлежащего своим тельцем и невызревшей душонкой США, уничтожение наглядное, показательное, усилием семи-восьми человек, не только как пример того, насколько беззащитна система от внешнего удара, вне зависимости сколько полицейских или армейских сил имеет в наличии, а выявить именно несоразмерность, когда "крышевание" самого могущественного государства мира не способно дать никаких гарантий защиты от группы разгневанных чем-то специалистов войны...
Денгиз не раз вскакивает, хлопает себя ладонями по коленкам, подходит к двери, возвращается обратно, заглядывает в глаза. Восторгается от широты, от размаха, от необыкновенной дерзости.
- Крови не боитесь! Это хорошо!
Одновременно думая - не чрезмерная ли цена? И отвечая себе - чрезмерной ценой можно считать только честь, а собственную жизнь уже гораздо в меньшей степени. Личная честь от чести клана неотделима. Уронил свою - уронил общую. Поднять же ее надо много больше усилий и всех сообща...
- Я всем своим тейпом поручусь - их жизнью и благополучием - понимаешь, о чем я говорю? - говорит Денгиз. - Но ты не отступай, нельзя от такого отступать - такое даже не раз в жизни... Иди до конца живым, чтобы ответ держать! Если не получится, если убьют тебя раньше, я сильно сердитый буду, на том свете приду за тобой и спрошу - пойму неправду, еще раз убью!
- Половина от всего - ваша! - говорит Извилина, подразумевая, что и кровь тоже.
- Щедро! - оценивает Денгиз. - Но еще более щедро, что разрешаешь в таком деле участвовать - у нас песни будут складывать, в горах петь. Потому сам приду - два сына и одного из внуков возьму - этого, чтобы смотрел и все дома рассказал...
Ислам еще способен на здоровые реакции, меж тем, христианство терзают болезни. Когда-то прогрессивное, воспитывающее учение, снимающее излишнюю агрессию молодого человечества, втолковывая о прощении врагов и несопротивлению злу, пытаясь следовать этим установкам, ставшими канонам, все это сыграло ему дурную шутку - приблизило старость и немощь.
Вразумить веру невозможно. Она высшая из форм разума и равна безумию. Вера продолжает с того отсчета, на котором мышление отказывает - в этом ее исключительная сила. Дальше веры уйти невозможно, за ней черная дыра абсурда. Вере предназначено держать последний бастион меж формами усредненного разума и абсурдом высшей силы.
Лжи столь много, что Правда больше не имеет никакого значения. Оболгут все! Вашу ли правду, чужую, но какой бы она не была чистой и цельной, порежут на куски и затолкают в грязь каждый.
