Гаер без устали язвил бока своего скакуна шпорами, пронзая ночную темноту. Когда пал первый конь, он отнял скакуна у одного из следовавших за ним рыцарей-телохранителей. Генерал словно пытался убежать от сегодняшнего позора, но убегать было некуда. На этой равнине, в этом богами проклятом Предгорье свершилось его падение. И словно древний грешник, обреченный богами навеки оставаться на месте преступления, Гаер все мерил равнину бешеным галопом, кружил и кружил вокруг лагеря; понимая, что со стороны выглядит глупо и, пожалуй, смешно, не мог заставить себя прекратить бессмысленное бегство, остановиться.
Когда еще он гнал первого коня, ему в голову пришла жуткая мысль. А что, если трактаты по военному делу, на которых он учился, написаны не в те благословенные времена, когда землю сотрясали изложенные в этих трактатах сражения, а много позже — во времена долгого бескровного сосуществования Шести Королевств? Все же более двухсот лет на обжитых людьми территориях не случалось ни одной войны… И изложение войн древности — не что иное, как игра воображения неведомых летописцев, только приблизительно отражающая ту, давно канувшую во тьму времен реальность? Что-то вроде его потаенных ночных игр с содержимым обитого алым бархатом ящика с золотыми уголками…
Гаер пытался развеять эту ужасную мысль, выжечь ее из своего разума. А она только становилась все явственней и явственней…
По сути, королевское войско одержало в этой битве победу — дерзкие отряды мятежников, нанесшие противнику такой жуткий урон, оказались почти полностью истреблены. Но разве эта победа принадлежала Гаеру? Серые маги, ослушавшись приказа, атаковали укрепления и решили исход битвы. И в этом состояло самое чудовищное унижение. Маги какое-то время наблюдали за боем, точно изучая врага. А затем, игнорируя волю полководца, приняли свое собственное решение, вмешались — и безо всякого труда сделали то, на что оказался неспособен генерал… Гаер чувствовал себя так, как должен себя чувствовать деревенский дударь, чудом попавший в королевский дворец на турнир музыкантов. Искусные придворные трубадуры, посмеиваясь, выслушивали его жалкое сипение, которое не прерывали, чтобы дольше потешиться, а потом достали свои инструменты и дали понять простачку, кто он есть на самом деле…
— Все… все прахом, — шептал генерал на скаку и сам не слышал своего голоса за свистом ветра в прорезях забрала, — вся жизнь, весь труд… все надежды… Боги, боги, за что вы наказываете меня?!..
Слезы обильно намочили его бороду, но Гаер не останавливал их. И дело было даже не в том, что этих слез никто не мог увидеть. Ему было все равно. Ему оставалось только одно: признать себя перед самим же собой полностью проигравшим и покончить со всем этим балаганом, который он по тщеславной глупости своей почитал за истинную жизнь. Да! Настоящий мужчина, если осознает поражение, должен достойно уйти. Как? Он в одиночку явится под скальные стены, на которых громоздятся укрепления мятежников, и вызовет на бой сэра Эрла… И всех его поганых приспешников, рыцарей-предателей! И… да хоть всю его армию разом!
«О таком доблестном поступке, несомненно, упомянут придворные историки, — подумал Гаер, попав в привычную канву рассуждений. — Надо придумать речь, которую мои оруженосцы перескажут потом во дворце, и…»
Тут ход мыслей генерала Гаера прервался. Конь генерала, страшно захрапев, остановился, хоть Гаер и не натягивал узды. Скакун словно влетел в вязкое облако, тормозящее движение, — за доли мгновения сумасшедший бег животного замедлился, и конь, бессильно уронив голову, замер.
Не понимая, что происходит, генерал поднял забрало и заозирался. Телохранители его отстали, не видно было и оруженосцев. Шлем мешал смотреть, тогда генерал снял его и швырнул в темноту. Но все равно вокруг себя не увидел ничего, что могло бы разъяснить произошедшее. По правую руку генерала мерцали светлячки костров, которые разожгли воины, поставленные лагерем у Предгорья. С того же направления раздавался конский топот и призывные крики — это искали генерала рыцари его свиты. По левую руку Гаера едва теплились оранжевые точки костров основного лагеря, где стоял шатер его величества.
Генерал тронул узду, но его конь не шелохнулся, будто одеревенев. Это уже было совсем странно.
— Посмотри на меня, генерал, — прошелестел рядом с Гаером безразличный голос.
Сэр Гаер резко обернулся. Серый маг в островерхом колпаке стоял обочь его коня. Быть может, это был тот самый маг, который говорил с генералом перед началом наступления королевских войск, а быть может, и другой. Лица Серых, лишенные индивидуальности, были все похожи друг на друга, как морды рыб одного вида. Поняв, кто явился ему, Гаер заскрипел зубами от злобы, пересилившей оторопь, обычно овладевавшую генералом при общении с Серыми. Гаер потянулся к рукояти меча. Его рука тут же скрючилась и отказалась повиноваться.
— Ты глуп и потому смешон, — сказал Серый.
