Бурное счастье происходило зимой, когда мы вечером играли в общем коридоре и на лестнице, прячась за стойки перил и развешенные пальтишки – и лупили друг в друга мячиками! Визгу и крику было столько, что взрослые нас в конце концов разгоняли.
А на улице – мороз градусов под 40, и синяя снежная гора, прямо у входа, где мы отводили душеньку уже днём, устраивая штурмы – или тихо прокапывая туннели и ходы. А весь дом, как большая гора счастья, смотрел на нас, и радовался…
Радовался дом и за взрослых – когда звучали песни и пляски на праздниках. Не всё же бадан пили, кедровые орехи щелкали, да про «больниси» говорили. Такую дробь каблуки выбивали – стукоток на весь дом стоял! И песни пели – какие в провинции до сих пор кое-где на гулянках поют: «Вот кто-то с горочки спустился», «Ой, рябина кудрявая, белые цветы» – ну, и коронное – «Огней так много золотых на улицах Саратова-а-а-а… Парней так много холостых, а я люблю жена-а-а-а–това-а-а-а!» И напевность, и жизненная история очень даже хорошо ложились на душу простых людей.
На столе – брага, вареная картошка, селёдка, да квашеная капуста – целый таз ; всё самое простое, самое дешевое. А за столом – самое дорогое : искренняя радость, настоящее веселье. Счастье…
«Программу» разнообразили тётя Лепа с дядей Митей: песнями и частушками собственного сочинения. Впрочем, пели они всё, что им нравилось: и своё, и народное, и эстрадное. Так, услышали они по радио песню про «город мой солнечный Сплит» – и пели-прославляли этот неведомый никому «солнечный Сплит».
– К себе зовёшь ты меня,
О, Сплит, жемчужина моря!
А уж весёлых-шутейных песенок-частушек в их репертуаре было поистине море.
– Завлека-а-тельный Серёжа, – начинает ласковым голосом Лепестинья Фёдоровна.
– Нос рябой, ко-ря-ва харя! – грохает Дмитрий Леонтьевич.
А далее – хором:
– Ой-лы, чиндалы, лычка-чинда чечевинда – ох, кручинда-чиндала!
Десятки лет они пели-сочиняли, и только в 21-м веке, когда уже и дяди Мити не было, их творчество получило известность: бийское телевидение, услышав однажды про народную певунью-сочинительницу, наведалось несколько раз к ней, рассказало про неё…
А дядя Митя был еще и настоящий воин-герой: всю войну прошел в пехоте! До Будапешта дошел, и даже там, в страшнейших уличных боях, сумел остаться живым.
– Пробираемся вдоль стенки – и вдруг оказываемся как на расстреле! – рассказывал дядя Митя. – Стрельба, кирпичная пылища такая, что ничего не видно. Пыль малость осядет, вижу – всех перебило… А я цел!
Однако, как фантазер-сочинитель, да еще хлебнув лишнего, дядя Митя мог пуститься в такие фантазии – только держись! Тётя Лепа и удерживала: от погони на танке за Гитлером, например. Хотя это было не хвастовство, а фантастическое сочинительство – так все и понимали, и относились с пониманием.
Ну, и еще про один бой Дмитрий Леонтьевич рассказывал… Закончилась война, вернулся он в Горный Алтай, в свою деревню. К молодой жене. Легли спать… И тут на них напали … полчища клопов!
– Да во-о-т такие клопы! – показывал дядя Митя свой здоровенный ноготь. – Ну всё, думаю – пропал, погиб!
Уже и в старости он рассказывал как-то за столом эту историю, надев военную фуражку и китель – весь в орденах и медалях.
Хохотали до слёз…
Если тётя Лепа с дядей Митей – певцы-сочинители, то тётя Тася – мастерица на всякие словечки и выражения. Это и по характеру ей подходило: острая на язык, решительная, боевая. Крутясь целый день по хозяйству, она и сыпала словечки на любые ситуации. Обожглась, укололась:
– Куток!..
Случилось что-нибудь поострее:
– Ёкарный бабай!..
А когда я швырнул в коридоре новенький, большой, красивый резиновый мяч, и он тут же напоролся на что-то острое, мигом и непоправимо сдулся, тётя Тася произнесла своё коронное:
– Надолго собаке блин…
Порвались ли новые штаны, раззявились ли новые ботинки, поломались ли новые санки:
– Надолго собаке блин.
Нехорошую женщину тётя Тася могла назвать так:
– Сука меделянская!
А мужчину:
– Уразбай покровский!
Но это – только словесные характеристики за глаза : открытых скандалов с кем-нибудь я не помню.
Хотя нравы вокруг – именно вокруг, в жизни – были грубые, жестокие. Бедность – мать всех пороков… С получки, аванса – новостройка вся гудела и шаталась от пьяного разгула. Доводилось мне видеть и жестокие, массовые пьяные драки мужиков… Застал я, кстати, и времена, когда пацаны – подростки ходили улица на улицу и даже район на район: орали, кидались камнями, наступали – отступали. Кажется, это везде закончилось к 1970-м годам, когда повсюду пришел телевизор.
Осмысленно я приехал в Верхний Уймон первый раз в 1983 году, в отпуск, из Питера. Помню, мой тогдашний приятель, аспирант ленинградского вуза, сам – из Бийска, представлял меня своим друзьям-знакомым на невских берегах так:
– Атаманов – наш сибирский князь!
Имея в виду, конечно, корни от Вахрамея Атаманова.
