Во второй половине VIII в. при епископах Хродеганге (742/748– 766 гг.) и Ангильраме (768–791 гг.), возможно, представителях одного аристократического клана[13], Мец стал ведущим полигоном для каролингских реформ в области литургии и распространения среди священства правил монашеского общежития[14]. Оба предстоятеля в разное время занимали высокие должности при дворе (первый был референдарием, второй руководил придворной капеллой и в этом статусе являлся, по сути, главой всей франкской церкви), а Хродеганг помимо прочего принимал непосредственное участие в организации визита папы Стефана во Франкию в 753–754 гг. для помазания Пипина Короткого на царство и даже получил от папы архиепископский паллий. В 794 г. Людовик Благочестивый, будущий император франков, взял в жены Ирменгарду, которая, как считается, состояла в родстве, по крайней мере, с Хродегангом[15]. Вряд ли такое решение было случайностью. В любом случае, круг замкнулся. Отныне мецскую кафедру связывали со двором теснейшие политические, церковные и семейные узы[16]. И то, что Дрогон, незаконнорожденный сын Карла Великого, занял ее в 823 г., было вполне естественно. В 834 г. он же возглавил королевскую капеллу – сначала при дворе Людовика Благочестивого, а после его смерти при дворе императора Лотаря I и, подобно Ангильраму, на время стал неформальным главой франкской церкви. Активное и довольно раннее конструирование исторической памяти местной церковной общины имело таким образом куда более серьезные основания, чем кажется на первый взгляд.
Для мецского клира история города – это история кафедры, а стержнем, своеобразным становым хребтом, вокруг которого формировалась историческая память, стал список предстоятелей. Метрическая версия последнего появилась при Ангильраме не раньше 774 г.[17] и включала 37 имен[18]. Остается только догадываться, насколько исчерпывающим был этот список, кем и на основании каких сведений он был составлен[19]. Но главная его цель, очевидно, заключалась в том, чтобы заявить о непрерывной истории кафедры от апостольских времен до эпохи Каролингов.
Когда появилась прозаическая версия, точно не известно, вполне возможно, она родилась уже при Дрогоне (823–855 гг.). Список имен в них полностью идентичен до Ангильрама (затем продолжен ок. 855 г. до Дрогона и ок. 917 г. до Руотперта), однако нарратив серьезно разнится. Составитель метрической версии сосредоточился, собственно, на каталогизации. Он пронумеровал всех епископов, попутно занимаясь объяснением этимологии отдельных имен, благо иные в этом отношении были довольно красноречивы (Целестий, Феликс, Пациенс, Виктор и др.), и связывая те или иные достоинства предстоятелей непосредственно с их именами[20]. В прозаической версии мы не найдем нумеризации, равным образом опущены все этимологические комментарии, зато каждое имя теперь сопровождалось указанием даты смерти его носителя или, согласно христианской традиции, подлинного «дня рождения» (
При всем формальном сходстве содержания обеих версий они воплощают собой два принципиально разных отношения ко времени. Прозаический список был ориентирован на циклическую темпоральность. Как и положено мартирологу, он имел меморативную природу, поскольку создавался явно для регулярного поминовения (и собственно систематического укрепления исторической памяти), а функционировал в рамках литургического цикла. На это помимо прочего указывает и тот факт, что он сохранился в Сакраментарии, т. е. сборнике текстов, предназначенном для совершения литургии.
В основе метрического списка, напротив, лежала линейная темпоральность, и это, безусловно, не было случайностью. Текст появился в эпоху бурного расцвета каролингской анналистики, очень специфической формы нарратива, глубоко эсхатологического по своей природе, основной задачей которого была ориентация на линейной хронологической шкале с опорой на особо памятные события, поиск собственного места во времени, стремительно мчавшемся к своему концу[22]. Метрический список, как кажется, имел ту же природу и представлял собой попытку осмыслить историю кафедры в эсхатологической перспективе[23]. На протяжении столетий кафедрой руководили исключительно достойные пастыри, а иные и вовсе стали святыми. Благодаря этому в Меце накапливалась благодать, что делало данное место при всех прочих равных более предпочтительным в контексте будущего спасения.