— Лера, я попросила бы! Ты ведь знаешь, что Пётр Михайлович…
— Старый кобель, — закончила за подругу Валерия Павловна. — А тебя всё тянет на приключения.
— Лера!!! Мальчик за столом!
— И твой мальчик вырастет в такого же, — фыркнула она. — Все мужики одинаковые. Ладно, юное дарование, рассказывайте, откуда вы к нам приехали?
— Из Со-очи, — первый раз с момента её прихода подал голос Лёня.
— О, Боже! Ну-ка повтори: «Добыл бобров бобыль».
— До-обыл бо-обров бо-обыль, — послушно полупропел Лёня.
— Валя, ты издеваешься? Я могу устранить шепелявость и то частично, я могу поставить нормальную артикуляцию. Но я не лечу заикание! Для этого есть дефектологи, психологи, чёрт знает кто ещё! Ты вообще о чём? Однозначная профнепригодность.
Валентина Ивановна помрачнела. Похоже, она надеялась, что подруга сотворит чудо.
— Ты так считаешь? Но такой голос, Лера. И фактура, и музыкальность.
— Не вижу я никакой фактуры. Провинциальный задохлик.
— Лера, я тебя уверяю, через десять лет от него будут сходить с ума не только девки, но и такие старые клячи, как мы.
— Я не доживу!
Лёня разглаживал ногтем блестящую фольгу от конфеты, делая её идеально гладкой. Ну а чего он ожидал? Всё было и так понятно. Он заика, профнепригодный для актёрской карьеры.
— Значит, будем поступать на вокальное отделение Гнесинки, — решительно произнесла Валентина Ивановна. — И учиться на академического певца.
Похоже, оптимизм был ключевым свойством её характера.
Впоследствии Леонид Витальевич часто вспоминал трёх женщин: подкармливавшую его завскладом Тамару Матвеевну, безгранично верившую в него энтузиастку Валентину Ивановну и бабу Тасю, но о ней позже. Что разглядели они тогда в тощем закомплексованном мальчишке? Или просто срабатывал материнский инстинкт: накормить, обогреть, помочь? Журналисты, готовя о нём статьи или телепередачи, очень любили использовать слово «сирота», рассказывать трогательную историю о мальчике, который рос без матери, выжимать слезу у читателя или зрителя. Волк, если удосуживался посмотреть подготовленный материал, всегда вычёркивал этот бред. Не был он сиротой и уж от чего-чего, а от нехватки женского внимания не страдал ни в согретом бабушкой детстве, ни в прошедшей под покровительством его пожилых фей юности, ни тем более потом.
Но вокальное отделение Академии Гнесиных Лёню не слишком привлекало, как и название специальности — «академический вокал». К тому моменту ему уже осточертело всё, что так или иначе связано с классикой, а вот оперетта и эстрада казались действительно интересными жанрами. Там живые эмоции, там восхищение зрителей, там ритмичная и более современная музыка, в конце концов!
Когда Валентина Ивановна предложила ему уроки вокала, Лёня не знал, как быть. С одной стороны, очень хотелось бросить занятия с Петром Михайловичем и переключиться на вокал. С другой, фортепиано и консерватория представлялись той самой синицей в руках, а пение оставалось журавлём в небе. Ещё год промаяться грузчиком, скрывая от родных, что никуда не поступил? Нет, это просто невозможно. Хорошо было бы брать уроки у обоих, но где взять деньги? Хотя Валентина Ивановна и речи не заводила об оплате, Лёня сам понимал, что не может заниматься бесплатно.
В таком душевном раздрае он находился уже несколько дней, не зная, что же делать, не подходя к инструменту и не появляясь ни у того, ни у другого преподавателя, когда вдруг отец, придя вечером с работы, позвал его на лестничную клетку поговорить. Лёня вышел за ним, судорожно соображая, мог ли папа узнать о его мифическом обучении в консерватории, и если да, то что теперь делать. Но Виталия Волка заботило совершенно другое.
— Лёня, послушай меня внимательно, — серьёзно сказал он, облокотившись руками на перила. — Меня переводят в Будапешт. Пока на два года, возможно, на дольше. Ангела и Лика едут со мной. Лика будет учиться при посольской школе. Я бы взял и тебя, но, во-первых, у тебя консерватория, вряд ли получится перевестись, да и я не знаю, как обстоит дело с музыкальным образованием в Венгрии…
Лёня мрачно смотрел на отца. «А во-вторых, я тебе там абсолютно не нужен. Как и во всей твоей жизни, — думал он. — Поэтому я отправляюсь в Сочи, к бабушке. Ну или всё-таки поступаю, и мне дадут общежитие».
— А во-вторых, Лёня, ты уже взрослый человек, я думаю, что могу доверить тебе квартиру. Поливать цветы, следить за колонкой, поддерживать порядок — вот всё, что я от тебя хочу.
Лёнька кивал, не веря своему счастью. Он будет жить один? В тишине, без утренних воплей Ангелы: «Мне нечего надеть!», без постоянно бормочущего телевизора, без назойливой Лики и равнодушного отца, молчаливой тенью маячившего в гостиной до глубокой ночи? Просто невероятно!
Но на этом сюрпризы в тот день не закончились. Вечером Лёньку послали в магазин за хлебом и кефиром (Ангела опять забыла, что нужно приготовить ужин), и, проходя мимо почтового ящика, Лёня как обычно заглянул внутрь и обнаружил письмо. Они с Борькой весь год вели активную переписку, так что почтовый ящик стал для Лёньки лучшим другом. Он достал письмо и стал читать на ходу.
