В протянутую ладошку он высыпал несколько кусочков сахара. И тут Лёня не вытерпел.
— Я-я-я т-т-тоже стихи знаю!
Это прозвучало так звонко и отчаянно, что все засмеялись.
— Он не наш! Он не с нами! — тут же заявила рыженькая девочка. — Ты чей, мальчик?
— Б-б-бабушкин, — смутился Лёня и отчаянно покраснел.
Бойцы засмеялись, а тот, с перевязанной рукой, сказал:
— Ну раз тоже стихи знаешь, давай читай. Тише, девочки, жалко вам, что ли? Смотрите, какой смешной пострел.
Лёня вскарабкался на стульчик и начал, от всеобщего внимания заикаясь сильнее обычного:
— У-у-у Л-л-лукоморья дуб зе-зе-зелёный…
Он не успел закончить первую строчку, как девчонки прыснули со смеху.
— Заика! Да он же заикается! Куда тебе стихи читать! Слезай!
Лёня покраснел ещё сильнее, поняв, что опозорился. К тому же он начисто забыл вторую строчку! Вконец расстроившись, он слез со стула. На глазах выступили слёзы. Бойцы тоже смеялись, но тот, с рукой, качал головой:
— Девочки, девочки, ну зачем вы так? Как тебя зовут, мальчик?
— Ле-ле-леонид, — почему-то он решил назваться полным именем, которым бабушка называла его, когда особенно сердилась.
— О, как моего любимого певца Утёсова! Ты знаешь Утёсова?
Утёсова Лёня не знал.
— Ну а петь ты любишь? — допытывался боец. — Может, ты нам песню споёшь?
Лёня недоверчиво посмотрел на него. Издевается? И так же все смеются. Но раненый заговорщицки ему подмигнул:
— Бьюсь об заклад, петь у тебя получается лучше, чем читать. Правда?
— Н-н-не знаю…
Пение никогда его особенно не интересовало, он и песню-то знал всего одну.
— А ты попробуй! Если получится, подарю тебе пряник.
Слово «пряник» Лёня знал очень хорошо — на Новый год папа прислал ему из Москвы кулёк пряников. «Спецпайковых», как сказала бабушка, твёрдых, будто камень, но очень вкусных, и он грыз их, макая в чай и прикрывая глаза от счастья.
— Какую ты песню знаешь? — продолжал допытываться боец.
— Со-со-союз нерушимый…
— Ого, репертуарчик! — уважительно протянул тот. — Ну давай вместе, я тебе подпою. Союз нерушимый…
— Республик свободных, — неожиданно легко подхватил Лёня, — сплотила навеки великая Русь…
Он пел громко, стараясь перекричать своего помощника, — ему вдруг показалось, что тот поёт неправильно, и у Лёни возникло ему самому непонятное желание выправить мотив, чтобы было так, как передавали по радио.
Все в палате притихли. Смеяться никто и не думал. А воодушевлённый успехом Лёня пел всё громче и громче. Он понятия не имел, о чём поёт, про какие такие республики, и почему союз создан волей народа. Но совершенно точно повторял мелодию, без единой фальшивой ноты.
Его не перебивали, и Лёня благополучно допел до конца. А потом чуть не свалился с табуретки от накрывшего его грома аплодисментов.
— Ай да пострел! — веселились раненые. — А как чисто поёт-то! И с каким чувством! Парень, да у тебя настоящий талант.
— И ты не заикаешься, когда поёшь, ты это понял? Держи, вот твой пряник!
Честно заработанный пряник перекочевал к Лёне, а со всех сторон ему уже тянули кусочки сахара.
— Чтобы не заикаться, тебе нужно петь, понимаешь? — убеждал его раненый с перевязанной рукой. — Говорить нараспев, растягивая слова.
— А ведь верно говорит Серго! — крикнул кто-то с дальней койки. — Как ты догадался-то?
— Так я знал, — улыбался Серго. — У меня вот в роте старшина тоже заикался, контузия. Так он пропевал то, что хотел сказать, и нормально было. Мы его так и звали — певун!
До самого вечера Лёня «репетировал», пытался петь то, что хочет сказать, мечтал о том, как удивит бабушку. Иногда получалось, иногда не очень. Но когда Серафима Ивановна, еле живая после четырёх проведённых подряд операций, ввалилась в сестринскую забирать внука, он встретил её заготовленной фразой:
— Ба-а-бушка, а-а та-ак я не за-а-икаюсь!
В сестринской шумели медсёстры, которые как раз передавали смену, и бабушка мало что поняла из этой полупропетой-полусказанной фразы, но кивнула:
— Молодец. Собирайся, пойдём домой.
С тех пор Лёня стал постоянным участником госпитальных концертов. Бойцы его знали, выздоравливающие рассказывали о маленьком певце вновь прибывшим, и Лёню были рады видеть в каждой палате. К гимну скоро добавились новые песни — кто-то из солдат напел ему «Синий платочек» и «Идёт война народная», не поленился разучить с мальчиком слова. Слова для Лёни были самым сложным, а вот мелодию достаточно было услышать один раз, потом он мог безошибочно её повторить. Каждое выступление заканчивалось аплодисментами и сладостями. Бойцы специально откладывали сахар «для Лёнчика», как они его называли. Случалось, что он и обедал из одной миски с каким-нибудь сердобольным солдатом. Но выступал Лёня не из-за этих гонораров. Главным было то тёплое чувство, которое неизменно рождалось в груди, когда он становился на табуреточку и десятки взрослых смотрели на него, внимательно его слушали.
Из дневника Бориса Карлинского:
